Россия изнемогала в огне гражданской войны. Во все четыре стороны света потянулись обозы, двинулись эшелоны, пошли пароходы с людьми, спасавшими свою честь и жизнь. Одной из стран, где они нашли свое временное пристанище, а потом и постоянное место проживания - свой второй дом, - стала православная Сербия. "Ананасы в шампанском" для одних и тяжелый, зачастую опасный для жизни труд (как, например, разминирование неразорвавшихся снарядов, оставшихся в земле со времен недавней войны) для других. Цвет интеллигенции, сравнительно легко находящей поле деятельности, и масса боевых офицеров в мирной стране. Молодые мечты и погасшие идеалы. Все это были контрасты той жизни, в которой некоторые обретали второе дыхание, другие утрачивали смысл бытия. У священства выбора не было. У него оставалась одна задача - забота о духовном попечении над русским ннародом в рассеянии. И здесь невозможно обойтись без хотя сжатого изложения событий, связанных с возникновением так называемого Карловацкого раскола. Как известно, гражданская война практически прервала связи Патриарха в Москве с епархиями, подпавшими под власть Белой армии. Эта ситуация обусловила появление временных высших церковных управлений, как это было на юге России, где властвовал генерал А. И. Деникин. Именно там - в Екатеринодаре - весной 1919 г. было сформировано Высшее временное церковное управление. После поражения в Крыму вместе с массой населения родину покинули и многие архипастыри. 19 ноября 1920 г. на борту парохода «Великий князь Александр Михайлович», стоявшего в Константинопольском порту, было проведено заседание Высшего церковного управления на юге России и принято решение о продолжении его деятельности. В результате переговоров с Константинопольской Патриархией, на канонической территории которой находились высшие иерархи, был издан указ, подписанный 2 декабря 1920 г. местоблюстителем Патриаршего Престола митрополитом Досифеем, об учреждении Эпитропии - Временного высшего русского церковного управления за границей под председательством митрополита Антония. Как пишет протоиерей Вл. Цыпин, «канонический статус ВЦУ был двусмысленным: образовано оно было как учреждение, подведомственное Константинопольской Патриархии, а само себя считало идентичным с Высшим церковным управлением на юге России и оставшимся в подчинении Патриарха Московского» [29].

Вскоре Высшее Церковное Управление в Константинополе с признательностью приняло приглашение сербского Патриарха Димитрия переехать в Королевство сербов, хорватов и словенцев (Королевство СХС, в 1929 г. оно было переименовано в королевство Югославия), ставшее одним из центров сосредоточения российских беженцев. Архиерейский Собор Сербской Православной Церкви 31 августа 1921 г. постановил принять под свою защиту Высшее Центральное Управление Русской Православной Церкви с сохранением ее самостоятельной юрисдикции. Резиденцией ВЦУ стал Патриарший дворец в Сремских Карловцах, что свидетельствовало об особом уважении к русским иерархам. В его компетенцию входили: "1. Юрисдикция над русским священством вне нашего государства, которое не находится ни на гражданской, ни на государственно-просветительской службе, как и над военным священством в русской армии, которое не находится на сербской церковной службе; 2. Бракоразводные дела русских беженцев" [30]. Уже 19-21 апреля 1921 г. Высшее Церковное Управление на своем заседании постановило созвать первый заграничный русский Церковный Собор для «объединения, урегулирования и оживления церковной деятельности». В «Положении о созыве...» говорилось: «В состав Собора входят в качестве членов представители всех заграничных автономных Церквей, епархий, округов и миссий, пребывающих в подчинении святейшему Патриарху Всероссийскому... Собрание признает над собою полную во всех отношениях архипастырскую власть Патриарха Московского... Выборы в Собрание производятся по след[ующим] 15 округам и 16 районам. Округи: Сев[ерная] Америка, Япония, Китай, Финляндия, Эстляндия, Латвия, Польша, Германия, Франция, Италия, Сербия, Болгария, Турция и Дальний Восток. Районы: Швеция, Дания, Нидерланды, Бельгия, Испания, Англия, Швейцария, Чехия, Венгрия, Австрия, Румыния, Палестина, Александрия, Греция, Африка» [31].

21 ноября 1921 г. в городке Сремские Карловцы и состоялся ожидавшийся Собор, призванный решить и вопросы управления. В "церковном собрании", как себя первоначально именовал Карловацкий съезд, присутствовало 96 клириков и 67 мирян. Из высшего клира там были: митрополит Киевский и Галицкий Антоний (Храповицкий), митрополит Херсонский и Одесский Платон (Рождественский), архиепископ Кишиневский и Хотинский Анастасий (Грибановский), архиепископ Волынский и Житомирский, управляющий русскими церквами в Западной Европе Евлогий (Георгиевский), архиепископ Полтавский и Переяславльский Феофан (Быстров), епископ Курский и Обоянский Феофан (Гаврилов), епископ Челябинский и Троицкий Гавриил (Чепур), епископ Александровский, викарий Ставропольской епархии Михаил (Космодемянский), епископ Белгородский Аполлинарий (Кошевой), епископ Черноморский и Новороссийский Сергий (Петров), епископ Лубненский Серафим (Соболев), епископ Севастопольский Вениамин (Федченков), епископ Царицынский Дамиан (Говоров), епископ Сумской Митрофан (Абрамов), епископ Екатеринославский Гермоген (Максимов). От Сербской Патриархии - епископ Максимиллиан.

Сам Собор начался со скандала, возникшего при появлении в зале заседаний фигуры бывшего председателя Государственной Думы, участника Всероссийского Церковного Собора 1917-1918 гг. Михаила Владимировича Родзянко. Большинство Собора, состоявшее из «прозревших» монархистов, поставило вопрос о его присутствии на заседаниях, так как он участвовал в деле отречения Николая II. В итоге Родзянко, которого довели до слез, был вынужден написать письмо о сложении своих полномочий. В своей вступительной речи митрополит Антоний подчеркнул: «Довольно слов, в их мутной пене утонуло все, что было великого в России. У нас бумажки, не обеспеченные золотом, золото - это воля выполнять свои решения, а этого как раз у нас нет. Утешать Россию мы не можем, слишком она велика в своем терпении. Мы должны возвысить свой голос, обращенный к миру и русским, находящимся в изгнании, с призывом не переходить бездну, наполненную трупами мучеников и разделяющую нас от большевиков. Мы можем здесь молиться, и мы должны все сделать, чтобы мутные политические страсти не прикоснулись к непорочной ризе церковной и это главное , что может сделать Церковь заграницей» [32].

Увы, сам митрополит Антоний, как показала дальнейшая история, не удержался от политики. Уже при выработке заключительного документа Собор "споткнулся" на вопросе о династии Романовых: включать ли в текст тезис о восстановлении монархии?

Митрополит Антоний считал, что вопрос о династии не носит политического характера, а имеет церковное значение. Ибо, как полагал Владыка, "отвергать этот вопрос целиком - значит отвергать существующие никем не отммененные основные законы, соглашаться с так называемыми "завоеваниями революции", т.е. одобрить низвержение государя и царственной династии, уничтожение русского народа и вместе с тем подвергать народ русский кровопролитию и ужасам бонапартизма и самозванщины. Вопрос этот моральный, нравственный, а следовательно и чисто церковный". Митрополит здесь твердо придерживался "Утвержденной Грамоты Собора 1613 года", призвавшего на трон Михаила Федоровича Романова со всем его потомством. Отклонение от этого принципа, по его мнению, "было бы признанием в той или иной форме законности богоборческой революции" [33]. Другого от митрополита Антония - убежденного монархиста, члена "Союза Русского народа" - и нельзя было ожидать. Позднее, в 1928 г., митрополит Антоний в статье "Церковность и политика" писал: "Вот и теперь то же самое, что и в тогдашней прессе. Заступаться за армию - не политика, призывать ее на бой с большевиками - не политика, осуждать социализм - не политика, а пояснять, что монархия является единственной властью, при которой вера и Церковь не будут гонимы - это политика? Если же под политикой разуметь все соприкасающееся народной жизни, начиная с правового положения Церкви в государстве, то церковная власть и Церковные Соборы должны участвовать в политической жизни и с этих сторон предъявлять ей определенные требования... Итак, Карловацкий Собор не только не имел право, но и обязан был благословить армию на борьбу с большевиками, а также вслед за Московским Великим Собором 1917-1918 гг. осудить социализм и коммунизм... Никто не говорил о навязывании [династии Романовых. - В. К], никто не говорил о самом порядке восстановления России. Собор предлагал молиться за восстановление ее, т.е. монархической и теократической России, какою она была до революции" [34]. Иного и быть не могло. Русская Православная Церковь видела спасение в сильной России с православным государем. Архиепископ Иоанн (Шаховской), вспоминая свои разговоры с Владыкой Антонием, писал: «Он сказал мне однажды с убеждением: «Церковь нуждается в православном царе». А когда я его спросил: «Ну, а если царя не будет?», он ответил: «Русская Церковь тогда станет захудалой, как Коптская или Эфиопская». Мне трудно было эту мысль понять, тем более, принять, что Церковь, Христово Тело, должна возложить надежду свою в истории на кесарей» [35].

Вопрос более чем сложен. Глава Архиерейского Синода говорил, как мне представляется, не о том, о чем думал его собеседник. Здесь надо делать поправку на «новое» время, «разъедавшее» православие. Владыка выступал с позиций государственника, призванного заботиться о сохранении, укреплении православия в России, в русском народе.

Свою позицию митрополит Антоний более детально изложил в статье "Самодержавие и Церковь". Предлагая свой проект нормы установления взаимоотношений между самодержцем и церковной властью, Владыка подчеркивал, что, несмотря на "царский деспотизм и произвол в церковной жизни... зависимость церковной жизни от Самодержца далеко не так унизительна и не так сильна, как при конституциях всякого рода". Суть предложений Владыки можно видеть в следующих параграфах программы: "В Российском Государстве, как государстве христианском и православном, Православная вера есть первенствующая и господствующая... Император Всероссийский, как Глава русского православного народа, считается защитником и покровителем всех православных христиан во вселенной и имеет попечение об их нуждах... Порядок избрания Патриарха будет установлен в России Императором совместно с Архиерейским Собором в согласии с древним обычаем... Православные иерархи, начиная с Патриарха, должны быть верноподданными Российского императора... Епископы не могут умалять чести Императора. В противном же случае они подлежат ответственности по правилам Карфагенского и иных соборов... Православная Церковь в России в учении веры и нравственности, богослужения, внутренней церковной дисциплины и сношениях с другими Автокефальными Церквами независима от государственной власти и, руководствуясь заповедями Божиими и своими догматико-каноническими началами, пользуется в делах церковного законодательства, управления и суда, правами самоопределения и самоуправления [выделено мною, как полностью повторяющее второй пункт "Определения о правовом положении Православной Российской Церкви", принятого на Поместном Соборе Православной Российской Церкви 1917-1918 гг. - В. К.]... Свобода вероисповедания присвояется не только христианам инославных исповеданий, но и всем иноверцам... Лица, не исповедующие никакой религии или принадлежащие к религиям, Государством не признанным, подвергаются некоторым ограничениям в Государственных законах указанным, но во всяком случае они лишаются права вступать в церковный брак с православными христианами и не могут занимать должности: по военному, гражданскому и судебному ведомству, а также педагогические (здесь митрополит Антоний пошел гораздо дальше "Постановления...", требующего, чтобы «глава Российского государства, министр исповеданий и министр народного просвещения были православными - В. К.)" [36]. В свою очередь его оппонент митрополит Евлогий, приехавший на съезд несколько позднее, придерживался иной - более осторожной и взвешенной - позиции. Его тезисы сводились к следующему: "1. Даже среди монархистов имеется раскол, а что будет в приходах? Значит, время еще не созрело. Наша цель объединение. Поспешность может только помешать восстановлению монархии. 2. Наше упоминание Романовых только компрометирует их. Кто мы, чтобы заявлять им, что они имеют право на престол. Они это сами знают лучше нас. А сравнивать их с другими претендентами унизительно [митрополит упоминает как таковых генералов Слащова и Петлюру. - В. К]. 3. Романовых должен призвать народ и не наше дело предупреждать его волю. 4. Господь отнял престол от Романовых. Он силен дать его другим" [37].

Перевес монархической партии на соборе обусловил ее победу и соответственно поражение Владыки Евлогия. В текст соборного послания "Чадам русской православной Церкви в рассеянии и в изгнании сущим" были включены следующие строки: "И ныне неусыпно пламенеет молитва наша - да укажет Господь путь спасения и строительства родной земле, да даст защиту Вере и Церкви и всей земли русской, и да осенит Он сердце народное, да вернет на всероссийский Престол Помазанника, сильного любовью народа, законного православного царя из Дома Романовых" [38]. За текст этого послания был подан 51 голос, воздержались от голосования архиепископы Анастасий, Евлогий, епископы Сергий, Аполлинарий, Вениамин, архимандриты Феодосий, Антоний и почти все священники и профессора [39]. Призыв - хотя и в молитвенной форме - к восстановлению династии Романовых и Обращение русского всезаграничного церковного собора к Генуэзской конференции (принято задним числом) с предложением о военной интервенции против советской России были осуждены Св. Патриархом Тихоном. За Карловацким собором не признавалось канонического значения, а его действия расценивались как не выражающие официального голоса Русской Православной Церкви. В указе говорилось: «Ввиду того что заграничное русское церковное управление увлекается в область политических выступлений, а с другой стороны, заграничные русские приходы уже поручены попечению проживающего в Германии высокопреосвященнейшего митрополита Евлогия, Высшее церковное управление упразднить» [40]. Иначе и быть не могло. Св. Патриарх Тихон еще в 1919 г. в своем послании от 25 сентября запретил духовенству принимать участие в политической борьбе, в частности, с большевиками, чтобы избежать упрека в каком-либо вмешательстве Церкви в политику. Разумеется, надо было учитывать и положение Церкви в России, ту ситуацию, когда она не только подвергалась притеснениям со стороны ГПУ, но и испытывала внутренние потрясения - достаточно вспомнить активное появление в 1922 г. обновленчества, инспирированного органами власти. В ГА РФ хранится интересный документ о прибытии в 1924 г. в Россию белградского профессора Димитриевича, с миссией «от сербского митрополита для переговоров с обновленцами». В своем запросе в ГПУ заведующий 5 отделом Наркомюста Красиков подчеркивал, что «вопрос этот чрезвычайно важен. В особенности важно было бы знать, какие сношения Дмитриевич имеет здесь кроме как с обновленцами» [41]. Другой информации в архиве не обнаружено. Известно лишь то, что протоиерей С. Димитриевич, в свое время учившийся в России, приезжал для передачи благотворительной помощи голодающим Одесской и Екатеринославской губерний [42].

В Сремских Карловцах Патриарший указ произвел ошеломляющее действие. Безусловно, указ надо было выполнять, хотя все - в том числе и митрополит Евлогий - были убеждены, что он имеет вынужденный, т. е. политический характер, будучи написан под диктовку советской власти.

Выход из создавшейся ситуации был найден Владыкой Анастасием. На основании известного постановления Св. Патриарха Тихона, Священного Синода и Высшего Церковного Совета от 7/20 ноября 1920 г. о ситуациях, позволяющих организовывать «высшую инстанцию церковной власти» [43], он предложил вместо ВЦУ создать временный Священный Архиерейский Синод Русской Православной Церкви За Границей. 31 августа 1922 г. соответствующее постановление Архиерейского Собора было подписано «за председательствующего Синода» митрополитом Евлогием. Председателем нового центра стал старейший иерарх Владыка Антоний. В отличие от прежней структуры, в которой были и клирики и миряне, в новую входили только епископы. В 1923 г. в Сремских Карловцах вновь было заявлено о том, что все русские православные заграничные епископии являются лишь частью Московской Патриархии и вся полнота власти принадлежит лишь Всероссийской Церкви. Эта во многом формальная зависимость рождала горькие плоды. Так, митрополит Евлогий не считал уже для себя возможным подчиняться Архиерейскому Синоду. Начались внутренние раздоры, то утихавшие на время, то разгоравшиеся с новой силой, не преодоленные до конца и по сию пору. Не лучшим образом обстояли дела и в России. 14 ноября 1923 г. вынуждаемый невыносимым давлением властей Св. Патриарх Тихон писал: «Церковь наша переживает очень трудное и ответственное время. Нам не только нужно собрать паки во едино православных людей, но нам нужно устроить свое существование в особых условиях нашей государственной жизни. Мы надеемся, что Господь поможет нам достигнуть более мирных отношений с нашей государственной властью и воспользоваться плодами той религиозной свободы, которая возвещена в наших гражданских законах» [44]. Но политика властей диктовала свои правила, не имеющие ничего общего с законами.

7 апреля 1925 г. Св. Патриарх Тихон скончался. Председатель Русского Национального Кружка имени преп. Серафима Саровского и св. Сергия Радонежского в Белграде Н. А. Клепинин в связи со смертью Патриарха говорил в своем докладе: «Видимый оплот Церкви и России ушел и не известно, будет ли дано избрать заместителя» [по завещательному распоряжению Св. Патриарха Тихона от 7 января 1925 г. патриаршие права и обязанности, до законного выбора нового Первоиерарха временно предоставлялись митрополиту Кириллу (Смирнову). В случае невозможности по каким-либо обстоятельствам вступления им в управление Церковью Св. Патриархом последовательно назывались имена митрополита Агафангела (Преображенского), затем митрополита Петра (Полянского). Патриаршим Местоблюстителем стал митрополит Петр. В своем завещании от 5 декабря 1925 г. он, исполняя волю почившего Св. Патриарха, первыми кандидатами на должность Местоблюстителя, в случае своей кончины, назвал имена митрополитов Кирилла и Агафангела, затем митрополита Арсения (Стадницкого) и митрополита Сергия (Страгородского). В другом завещании от 6 декабря 1925 г., где не было ни слова о смерти, а лишь трафаретная и грозная фраза о том, что «в случае невозможности по каким-либо обстоятельствам отправлять... обязанности Патриаршего Местоблюстителя» их исполнение временно поручалось митрополиту Сергию. Если же и он не сможет вступить в отправление таковых, тогда руководство поручалось Экзарху Украины митрополиту Михаилу (Ермакову). Если и он будет лишен этой возможности, тогда своим преемником митрополит Петр называл Высокопреосвященного Иосифа (Петровых). - В. К.].

«Нет живого воплощения церковного и национального единства, и мы, - подчеркивал далее Клепинин, - должны тем крепче держаться за то невидимое, что сохраняет свою силу всегда, независимо, дано ли ему воплотиться во внешности или нет... Живого, реального единства в лице единого патриарха нет больше с нами, тем неуклонней должны мы ощущать и держаться нашего единства в духе и вере. Мы должны быть верны и служить Божией правде и нашей русской правде, которую мы подчас забывали и забываем и за это наказаны, правде создавшей Россию и которая заключается в воле служить целым нашим народом, всем его талантом, поскольку это в наших слабых силах, Божией правде и торжеству Единой Православной Церкви и смиренно умолять Бога, чтобы он восполнил недостающие силы» [45]. Прекрасные слова! Но как тогда следует расценивать другой сюжет, связанный с панихидой в Белграде по Св. Патриарху Тихону, когда служивший Владыка Михаил Таврический в своем слове не столько говорил о почившем Патриархе, сколько о присутствовавшем в храме митрополите Антонии, который, дескать, может заменить Святейшего?!! [46] Это что - старые мечты о скорой гибели большевизма и связанные с нею надежды на занятие Патриаршего Престола митрополитом Антонием, собравшим наибольшее количество голосов во время выборов Патриарха? Вероятно, здесь следует ответить утвердительно. Об этом свидетельствует и удивительное обсуждение в Синоде предложения архиерея Иннокентия (Фигуровского) о том, чтобы Владыка Антоний возглавил Русскую Церковь, в качестве заместителя Патриарха, лишенного в СССР всякой свободы (письмо начальника Китайской миссии было написано еще до кончины Святейшего). И что же? Синод отверг его? Нет. Синод предполагал «предоставить председателю Архиерейского Синода с правами временного, до созыва Всероссийского Священного Собора, заместителя Патриарха представительствовать Всероссийскую Православную Церковь и, насколько позволят условия и обстоятельства, руководить церковною жизнью и церковью не только вне России, но и в России» [47]. Были направлены соответствующие письма-запросы заграничным Владыкам, но тут... дело «о присвоении власти» и провалилось. Тот же митрополит Евлогий немедленно и безоговорочно признал преемство Преосвященнейшего Петра.

Аресты, ссылки, казни пастырей - все это затрудняло вопрос о нормализации отношений с Русской Православной Церковью За Границей, считавшей, что резкие заявления церковного руководства в Москве в адрес епископов, оказавшихся вне России, инспирированы властями. Нельзя сказать, что митрополит Сергий, ставший Заместителем Патриаршего Местоблюстителя, не понимал всей сложности ситуации. В 1926 г. в известном письме к заграничным иерархам, просившим его выступить судьей между Синодом и митрополитом Евлогием, он писал: "Мне думается, польза самого церковного дела требует, чтобы Вы или общим согласием создали для себя центральный орган церковного управления, достаточно авторитетный, чтобы разрешать все недоразумения и разногласия... не прибегая к нашей поддержке (всегда найдутся основания заподозрить подлинность наших распоряжений или объяснить их недостаточной осведомленностью: одни будут их признавать, другие - нет...), или же, если такого органа, общепризнанного всей эмиграцией, создать, по-видимому, нельзя, то уж лучше покориться воле Божией, признать, что отдельного существования эмигрантская церковь устроить себе не может, и потому всем Вам пришло время встать на почву канонов и подчиниться (допустим, временно), местной православной власти, например, в Сербии - Сербскому Патриарху, и работать на пользу той частной православной церкви, которая Вас приютила. В неправославных странах можно организовать самостоятельные общины или церкви, членами которых могут быть и не русские. Такое отдельное существование скорее предохранит от взаимных недоразумений и распрей, чем старания всех удержать власть и подчинить искусственно созданному центру... Такая постановка дела, повидимому, более соответствует теперешнему положению и нашей здешней церкви" [48]. Это мнение поддерживал и Синод митрополита Сергия в своем послании, (апрель, 1927 г.), где указывалось, что управление заграничными православными епархиями "из Москвы в церковном отношении невозможно по отсутствию легальных форм сношений с ними" и что церковное руководство в Москве не в состоянии судить зарубежных иерархов уже только потому, что каноны не допускают церковного суда за политические преступления [49]. Практически митрополит Сергий вначале был убежденным сторонником автономии Русской Православной Церкви За Границей "до возобновления правильных и беспрепятственных сношений" [50]. Однако с течением времени его позиция претерпела изменения в сторону ужесточения требований к Русской Православной Церкви За Границей, что в немалой степени было вызвано давлением со стороны советской власти. Диссонанс в подходах и оценке деятельности каждой из сторон привел в конечном итоге к разрыву. Важнейшую роль здесь, как известно, сыграла Декларация митрополита Сергия от 29 июля 1927 г. с требованием от заграничного духовенства «дать письменное обязательство в полной лояльности к Советскому правительству во всей своей общественной деятельности» [51]. Так, военная эмиграция, не оставлявшая своих надежд на возвращение в Россию, в создавшейся ситуации встала на сторону митрополита Антония. 9 ноября 1927 г. генерал П. Н. Врангель подписал приказ за № 1758, в котором говорилось: "По приказанию Его Императорского Высочества Верховного Главнокомандующего препровождаю при сем для широкого осведомления подведомственных Вам чинов Российского Общевоинского Союза Окружное послание Собора Архиереев Русской Православной Церкви За Границей от 27 августа/9 сентября с. г., вызванное посланием Заместителя Патриаршего Местоблюстителя Митрополита Сергия и Временного Патриаршего Синода, заключавшего в себе требование от заграничного русского духовенства дать письменное обязательство в полной верности советской власти "во всей своей общественной деятельности". Сам генерал, вспоминая об этом приказе, писал к графу Д. А. Олсуфьеву 30 января 1928 г. следующие строки: "Что касается ответов Собора и Митрополита Евлогия на послание Митрополита Сергия, то, конечно, насколько ответ Собора достоен и определен, настолько же ответ М[итрополита] Евлогия уклончив и двусмыслен. Несмотря на то, что, как я говорил Вам, я всемерно избегаю какого-либо вмешательства в зарубежные церковные нестроения, я счел своим долгом ответ Собора разослать всем чинам Зарубежной армии как образец твердого и мужественного голоса Зарубежной Церкви, не пожелавшей подчиниться безбожной власти, поработившей нашу несчастную Родину" [52]. Именно с отказа дать подписку о лояльности было прекращено каноническое общение между Русской Православной Церковью За Границей и Московским Патриархатом.

В 1934 г. Русская Православная Церковь За Границей была подвергнута прещению. Каждая из сторон считала и считает себя правой. Если из Москвы шли упреки и критика в нарушении церковных канонов со стороны так называемых карловчан, то в Белграде говорили о несвободе, порабощении Церкви в России. Любопытно в этой связи отметить, что за границей было заведено своеобразное «дело» на митрополита Сергия, где были собраны различные материалы о его деятельности. Совокупность представленных там сведений дает возможность только для одного и категорического вывода: церковная политика Заместителя Патриаршего Местоблюстителя, очень мягко говоря, не отвечала интересам Церкви [53]. Напряжение нарастало и в отношениях между Сремскими Карловцами и правящими иерархами в Западной Европе и в Северной Америке: митрополиты Евлогий и Платон в 1926 г. демонстративно покинули Архиерейский Собор, не желая подчиняться Синоду, состоявшему из размещенных по фрушкогорским монастырям епископов без епархий, с потерявшими смысл титулами, стремившимися, как подчеркивал Владыка Василий (Родзянко), руководить тем, чего не знали [54].

Разрыв стал очевиден после решения Собора о выделении из епархий митрополита Евлогия русских приходов в Германии и назначении митрополита Тихона (Лященко) их епархиальным архиереем. Протесты Владыки Евлогия не были приняты во внимание - центр, как считали в Сремских Карловцах, должен быть всегда прав и проявление инакомыслия, ведущего к «разброду» епархий, не может быть оставлено без последствий. В 1927 г. Синод запретил его в служении. Для митрополита Евлогия настали трудные времена. Не решаясь открыто и грубо рвать с Москвой, он в отличие от «карловчан» дал обязательство о «непревращении церковного амвона в политическую трибуну». Однако и это не помогло ему удержаться «на плаву». Летом 1930 г. в Москве был подписан указ об увольнении Владыки Евлогия за участие в собрании против советской власти. Вот как эту историю рассказывает протоиерей Николай Озолин: «как известно, во второй половине 1929 г. во всех странах Западной Европы поднялась волна протеста против религиозных преследований в России. В том числе и во Франции. Но наибольшим многолюдием и внушительностью обстановки отмечалось моление, устроенное по инициативе архиепископа Кентерберийского в Вестминстерском аббатстве, в соборе Святого Павла и в других храмах Лондона. Митрополит Евлогий присутствовал на общих молениях, никаких выступлений не производил и только в кратком слове после одного из богослужений благодарил собравшихся за христианское участие в судьбе страждущей Русской Церкви». Последовал запрос Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия к владыке Евлогию, но, несмотря на его обстоятельные разъяснения, он по указу от 10 июня 1930 г. был отстранен. Пост Управляющего Русскими церквами в Западной Европе временно поручался архиепископу бывшему Белостоцкому Владимиру (Тихоницкому). Однако он решил уклониться от возлагаемых на него обязанностей, заявив митрополиту Сергию, что реализация указа невозможна «по самому существу того положения, которое создалось в приходах Западной Европы. Последние вместе с духовенством не примут нового епископа и не подчинятся ему».

Предвидения архиепископа Владимира полностью оправдались. 29 июня собрание епископов, епархиальный совет, епархиальное собрание признали этот указ «основанным на недостаточном знании истинного положения в Западно-Европейской епархии». 21 июня владыка Евлогий в своем письме-обращении к Заместителю Патриаршего Местоблюстителя митрополиту Сергию об отмене означенного указа писал: «По всем изложенным основаниям я по своей архиерейской совести крайне затрудняюсь исполнить этот указ и вместе со всеми епископами, клириками и мирянами нашей епархии усерднейше ходатайствую перед Вашим Высокопреосвященством и временным Патриаршим Синодом об его отмене. Отклонение от нашего единодушного ходатайства означало бы, что между нами, к великому несчастью, уже создалась такая глухая, непроницаемая стена взаимного непонимания, при которой и нам остаются непонятными все тягостные обстоятельства жизни Московской Патриархии, обусловливающие такие распоряжения, а Вам нельзя со всей ясностью разобраться в наших церковных делах и иметь о них правильное свободное [!!! - В. К.] суждение, то есть создалось тягостное положение нашего фактического разобщения, подобное тому, которое предусмотрено постановлением Святейшего Патриарха Тихона, Священного Синода и Высшего Церковного Совета от 20 ноября 1920 г., где говорится о разрыве связи отдельных епархий с центральною высшею церковною властью вследствие военных фронтов и перемещений государственных границ. Недавно в своем обращении к митрополиту Варшавскому Дионисию Вы рекомендовали ему положить в основу церковной жизни это постановление. Очевидно, и для меня, как и для всех наших заграничных церквей и приходов, для обеспечения правильного, свободного и мирного течения их жизни, настало время вступить на путь следования этому же постановлению, то есть, не разрывая своего канонического единения с матерью Русской Церковью и высшею церковною властью, временно во внутреннем управлении этими церквами действовать самостоятельно, без сношения с нею до тех пор, пока эти сношения не станут свободными и беспрепятственными [Выделено мною - В. К.]. Таким образом, оставаясь с Вашим Высокопреосвященством в единении веры, любви и молитвы, я, руководствуясь пунктами 2 и 4 означенного постановления, вынужден временно воспринять на себя всю полноту власти, предоставленной епархиальному архиерею церковными канонами впредь до восстановления правильных, нормальных сношений с высшей властью Русской Церкви, на суд которой я представлю тогда всю свою церковную деятельность. К этой же власти, то есть к будущему Патриарху или Поместному Собору, я направлю тогда и свою апелляцию на постановление указа от 10 июня 1930 г., если он не будет отменен...» «По-видимому, - как осторожно и деликатно пишет далее о. Николай - митрополит Сергий не имел возможности внять голосу Владыки Евлогия. Указом Заместителя Местоблюстителя указ от 10 июня 1930 г. был обращен к исполнению, находящееся в Париже Епархиальное Управление упразднено, и Преосвященному митрополиту Литовскому Елевферию поручено принять подчинившихся указу в свое временное ведение. Но тут случилось нечто неожиданное. Вопреки... словам самого митрополита Евлогия о своем намерении в случае неотмены его увольнения вступить на путь вынужденного временного самоуправления, предусмотренный постановлением Святителя Тихона от 20 ноября 1920 г., путь, на который вступили, например, митрополит Североамериканский Платон и митрополит Японский Сергий младший, митрополит Евлогий выбрал совершенно иной, в принципе никем не предвиденный путь: тотчас по получении указа о своем окончательном увольнении, а именно 22 января 1931 г., Владыка митрополит... решил искать защиты и покровительства Вселенского Патриарха» [55]. В декабре того же года парижская кафедра была передана под омофор Литовского митрополита Елевферия (Богоявленского). Сам Владыка Евлогий был запрещен в священнослужении. Уход под крыло Константинопольской Патриархии привел к формированию из русских приходов в Западной Европе особой экзархии Патриаршего Вселенского Престола. Это был разрыв с Русской Церковью, которая поставила условием снятия своего прещения с Митрополита Евлогия выход из подчинения Вселенскому Патриарху и возвращение в Сремские Карловцы. В свою очередь митрополит Евлогий неоднократно заявлял, что "прещения" для него никогда не существовало и не существует и сам он никогда не согласится выйти из юрисдикции Вселенского Патриарха. Лишь по благословению Патриарха и согласия признающих его юрисдикцию приходов возможно полное объединение.

Но это было нереально, что, вероятно, понимал и сам Владыка Евлогий. Безусловно, раскол русских людей на "антониевцев" и "евлогианцев" только подливал масла в огонь той политической борьбы, которая шумела на страницах прессы. Так, получивший в свое время громкую известность своим антицарским опусом "Господа Обмановы" Александр Амфитеатров, сын настоятеля Архангельского собора в Кремле известного протоиерея Валентина, заявлял: "Я не "антониевец", ни, того менее, карловчанин, но я всецело становлюсь на сторону митрополита Антония, давшего свое пастырское благословение БРП [Братству Русской Правды - В. К.]... За это митрополит Антоний подвергается шумным обвинениям: он де вопрос религиозный делает вопросом политическим и, таким образом, подчиняет Церковь политике или, по крайней мере, сопрягает их в неразрывную взаимозависимость. Обвинения эти все равно, справедливы они или нет, в данном случае, очень глупы вообще, по существу. Никогда не было, нет и не будет Церкви, которая не соединяла бы религиозного учения с политическим" [56]. В сущности, последний тезис может быть и правомерен для России, где православие было государственной религией. Но не эту мысль я хочу подчеркнуть. Важно другое: политизация Церкви.

Об этом хорошо писал председатель Совета послов в Париже В. А. Маклаков в 1938 г. в Лондон управляющему посольством Е. В. Саблину: «Для меня вопрос каноничности вполне сливается с вопросом законности и некоторых законных форм; потому-то я не могу усвоить себе всей важности ссылки на постановления 4, 5 и 6-го века, в которых будто бы открылась какая-то неизменная, абсолютная истина. С точки зрения профана наше разделение церквей есть, конечно, печальный скандал, более сенсационный, чем аналогичные расколы среди писателей, адвокатов, докторов и... если в церковном вопросе в основе лежат не каноны, а простая политика. И вот я смотрю с некоторой грустью на тех, для которых понятие канонов есть реальность, и тогда я не могу понять, что люди, которые держатся таких взглядов, могут ради простой политики разлагать церковное единство. Ведь никакого сомнения нет ни для кого, что разошлись наши церкви специально на политическом вопросе и что это разделение поддерживается той же самой политикой, а вовсе не пустым вопросом, что делать в случае форс мажор; обратиться ли к Константинопольскому Патриарху или самоопределиться, устроить церковный совет. Все это дело не столько убеждений, сколько вкусов, о которых не спорят. А когда в это вмешалась политика, то это церкви недостойно. Из этого источника происходило мое отношение к митрополиту Антонию, говорят, он был замечательный иерарх, но я еще в довоенное время знал о его политической деятельности купно с Борисом Никольским [участие в Союзе русского народа им. Михаила Архангела. - В. К.], вот это мне не только противно, как политика, но когда я это вижу, я, может быть ошибочно, перестаю верить в искренность религиозных убеждений самого митрополита: если он был настоящим верующим человеком, то он этого делать бы не мог. А теперь смотрите их отношение к Кириллу; что он туда забежал - это понятно, это политика, и он ею занимается, но что за ответ собора. Вначале его называют государем, а в конце - великим князем. Для политика и дипломата все это может быть очень ловко и тонко, и овцы целы и волки сыты. Но для представителя церкви такие фокусы вовсе недостойны. И в их споре с злополучным Евлогием меня заинтересовало одно: действительно ли Евлогий их обманул и обещания не сдержал, не с канонической, а с человеческой точки зрения это было бы печально. Но, к несчастью, я это вполне допускаю, Евлогий - честнейший и милейший человек, но он так поддается влиянию, что, попав там под влияние Антония, он мог обещать то, от чего отрекся под влиянием Коковцева. Недаром когда он поехал туда, то здесь все пришли в смущение: непременно что-нибудь там напутает» [57]. Споры в церковной среде о каноничности решений митрополита Антония и Архиерейского Собора относительно "прещения" Владыки Евлогия весьма походили на ситуацию в России, где также шла яростная борьба позиций вокруг вопроса о Декларации 1927 г. митрополита Сергия. И сама ситуация вокруг и внутри Русской Православной Церкви За Границей была далеко не свободна от «политики» и «политичности» ее иерархов и их светских пасомых. Правда, не всегда понятно, кто кем руководил. Справедливости ради, надо сказать, что к середине 30-х гг. «прещения» были сняты и состоялось примирение между митрополитами Антонием и Евлогием. И здесь важную роль сыграл новый Патриарх Сербской Православной Церкви Варнава, который прилагал все свои силы для преодоления раскола внутри Русской Православной Церкви За Границей. Владыка Василий (Родзянко), вспоминая об этой мучительной истории, говорил автору этих строк: «Когда я поехал к родственникам в Париж, я неожиданно для себя узнал, что мои сестры принадлежат к евлогианской церкви. Это было уже после 1926 г., когда с Архиерейского Собора ушли митрополиты Платон и Евлогий, сказав: «Вы нам не указ». Владыка Антоний видел Церковь в идеале, а люди, которые от нас уехали, не почувствовали, что это Церковь, что мы должны быть вместе. У них, евлогианцев, был совсем другой подход. Вернувшись из Парижа, я рассказал о своих впечатлениях Владыке Антонию. Он начал плакать. Я сказал, что надо что-то делать, надо встретиться с митрополитом Евлогием. И Владыка написал письмо и попросил меня отвезти его митрополиту Евлогию. Я отвез, и с этого началось примирение. Дело кончилось тем, что митрополит Евлогий приехал в Сремские Карловцы. Все надеялись на примирение. [Вероятно не все - В. К.] И тогда Владыка Антоний взял епитрахиль и прочитал разрешительную молитву над митрополитом Евлогием, потому что Собор запретил его в священнослужении. Потом снял с себя епитрахиль, надел ее на Евлогия, сказав: «Теперь Вы прочтите надо мной». После этого все ожидали совместного богослужения в Свято-Троицкой церкви. Но тут граф Граббе, Петр Сергеевич Лопухин и целый ряд «очень праведных людей» сказали тогда: «Нет, так нельзя. Надо согласие Архиерейского Собора. Это личное их примирение, а здесь - вопрос принципа», т. е. принципа соборности». Всем этим «очень заинтересовался Патриарх Варнава. Он у меня все подробно узнал и полностью встал на мою сторону. Он пришел на Собор и сказал: «Я буду говорить не только от себя, но и от имени короля Александра. Если Вы сейчас не снимете запрещения со всех тех, кого вы запретили в других странах, и не восстановите полное евхаристическое общение, то, к сожалению, король считает, что он не может вам больше продолжать оказывать гостеприимство». Владыки поняли угрозу. И быстро сняли запрещение» [58]. Евхаристическое единство было достигнуто, но единый центр так и не был создан. Так, не было единомыслия и по вопросу, связанному с именем и деятельностью Великого князя Кирилла Владимировича. Известно, что Русская Православная Церковь За Границей поддерживала князя, который в 1924 г. провозгласил себя главою Российского императорского дома в изгнании, хотя в свое время подписал некую бумагу об отречении от всех прав на престолонаследие. Но об этом «инциденте» стыдливо умалчивали.

В Белграде, видимо, не без участия Владыки Антония, предпочитали печатать и распространять «Слово пустынножителей афонских к своим соотечественникам, под гнетом жидомасонов и большевиков страдающим, а также в изгнании скитающимся» (1926 г.), в котором были такие слова: «Уразумей, Русский народ, что спасение твое есть Царь. Только Царь может спасти тебя и Русскую землю. Без Царя ты превратился в раба, а русская земля расхищается. Не увлекайся ложными красивыми приманками: братством, равенством и свободой - все это есть дьявольское измышление, ибо нет в окружающей нас природе полной свободы и равенства, а следовательно нет и братства... Русскому народу нужен Царь, это свидетельствует настоящая мученическая жизнь Русского народа и рассеяние русской эмиграции по всему миру... Одно тверди, одно говори, Русский народ: «монархию, монархию желаем; как прежде было, так и теперь да будет, Царя, Царя желаем, и не из другого рода, а из Дома Романовых, Законного Преемника, Которому Сам Бог подает счастье быть Императором. Желаем Кирилла Владимировича, Русского по крови, Православного по вере... Кирилл Владимирович благословенный наш Батюшка-Царь, Ему преклоняем головы наши и Ему, Повелителю и Верховному Вождю, повергаем наши верноподданные чувства» [59]. И в Белградском Свято-Троицком храме служился молебен о здравии «Его Императорского Величества Государя Императора Кирилла Владимировича». Но, как вспоминал чуждый этому политическому обольщению архиепископ Иоанн (Шаховской) - на том молебне осталась лишь половина прихожан [60].

Церковные иерархи также не были едины в этом вопросе: кочевавший в эмиграции призрак монархизма был еще довольно силен, чтобы посеять рознь в рядах бывших «верноподданных» Российской империи. Например, архиепископ Анастасий (Грибановский) шел наперекор Архиерейскому Синоду, не признавая новоявленного царя [61]. Нерешенность вопроса иной раз рождала необычные планы. Среди иерархов Русской Православной Церкви За Границей «открыто говорили о решении митрополита Антония выдвинуть в качестве претендента на российский престол короля Александра» [62]. Но эти разговоры так ими и остались. Надо полагать, что и сам югославский монарх был не настолько тщеславен и наивен, чтобы согласиться играть предложенную ему роль. Потом на политическом горизонте появился Владимир Кириллович, чье имя не замедлили вовлечь в свою игру эмигранты. Неутомимый Е. В. Саблин в письме к великому князю Андрею Владимировичу писал в 1939 г.: «Я согласен с генералом Деникиным, когда он с несомненным и искренним пафосом восклицал: «Господа, чтобы сохранить монархическое знамя (иначе говоря, Владимира Кирилловича - Е. С.) незахватанным, нужно его поставить в красный угол, под образа, а не выносить его в уличные схватки. Чтобы сохранить обаяние символа и имени, не нужно вовлекать его в круговорот эмигрантской грызни, сведения счетов, политических распрей и личных амбиций...»». «Будет ужасным, - продолжал Саблин, - будет фатальным, если парижская эмиграция плюс Белград, не сумев побороть в себе эмоциональности, сделает из Владимира Кирилловича какого-то эмигрантского царя. В самом деле это ужасно. И преступно. Пути Господни неисповедимы. Кто знает, быть может, Владимиру Кирилловичу и предопределено стать во главе нового государства российского. Но случится это, конечно, не завтра и не послезавтра. Бывший у меня... А. И. Раевский, выбравшийся из России пять лет тому назад, человек высочайших нравственных качеств, посидевший в Соловках, перенесший невероятнейшие страдания, лишившийся в результате гангрены правой ноги, и человек, правильно разбирающийся в условиях, создающихся в нашем отечестве, говорил мне, что восстановить монархию в России будет непросто» [63]. Такова была общая ситуация, обрисованная здесь довольно схематично. Но если о Русской Православной Церкви За Границей уже накопилась определенная информация, то страноведческий аспект ее деятельности только начинает привлекать внимание исследователей. И здесь Югославия занимает, пожалуй, самое важное место, хотя бы потому, что именно в этой стране наиболее рельефно отразилась вся сложность бытия Русской Православной Церкви За Границей.

ОГЛАВЛЕНИЕ
НАЗАД
ВПЕРЕД