Митрополит Антоний (Алексей Павлович Храповицкий) родился в 1863 г. в дворянской семье в с. Ватагино Крестецкого уезда Новгородской губернии. Первоначальное образование получил в 5-й Санкт-Петербургской гимназии, которую закончил с золотой медалью. В 1885 г. завершил учебу в Санкт-Петербургской Духовной Академии и принял монашество. В сентябре того же года молодой иеромонах стал помощником инспектора в Академии, но уже через четыре месяца после отказа выполнить требование ректора о тайном надзоре за студентами, он переводится в Холмскую Духовную Семинарию на преподавательскую работу. Однако уже в 1886/87 учебном году после защиты диссертации о. Антоний избирается доцентом Санкт-Петербургской Духовной Академии по кафедре Ветхого Завета. В 1889 г. он уже ректор Санкт-Петербургской Духовной Семинарии, а спустя несколько месяцев, не успев освоиться на новом месте, получает назначение на должность ректора Московской Духовной Академии. В 1894 г. вследствие разногласий с представителями старой школы по вопросам воспитания молодежи он был удален в провинцию на должность ректора Казанской Духовной Академии. В 1897 г. - хиротонисан во епископа Чебоксарского. В 1900 г. становится Уфимским епархиальным архиереем. В 1902 г. переведен на Волынскую кафедру, которую возглавлял 12 лет. Состоял членом Святейшего Правительствующего Синода и Государственного Совета. В 1913 г. он был поставлен на Харьковскую кафедру, где оставался до 1917 г. Активный деятель восстановления Патриаршества в России. Во время Поместного Собора Православной Российской Церкви он был возведен в сан митрополита Харьковского и вскоре был назначен на Киевскую кафедру. Был первым из трех кандидатов в Патриархи. Однако по жребию, вынутому иеромонахом Алексием на Патриарший Престол взошел митрополит Московский и Коломенский Тихон. В 1918 г. после захвата петлюровскими войсками Киева Владыка был арестован и затем отправлен в Галицию в униатский монастырь, где пробыл 8 месяцев. Был освобожден и возвращен в Киев по требованию союзников России в войне с Германией. Во время гражданской войны возглавил Высшее Церковное Управление на территории, свободной от большевиков. Покинул Россию в 1920 г. Из Константинополя был приглашен Сербским Патриархом Димитрием в Королевство сербов, хорватов и словенцев, где прожил 15 лет.

За свою трудную жизнь он написал более сотни богословских, научных, философских и литературных работ. Бытует легенда, что Ф. М. Достоевский писал своего Алешу Карамазова с Алексея Храповицкого. В Сербии нашел радушный прием со стороны Сербского Патриарха Димитрия и короля Александра. В памяти одного из современников отложилась одна весьма примечательная сцена, когда сербский монарх во время одного из приездов в Сремские Карловцы вначале подошел под благословение к Владыке Антонию, а уж потом к главе Сербской Православной Церкви [64]. Небезынтересна характеристика митрополита его оппонентами: в письме к председателю Совета по делам Русской Православной Церкви при СНК СССР Г. Г. Карпову епископ Кировоградский Сергий писал о нем в апреле 1945 г.: «Зубр реакции и монархизма» митр. Антоний (Храповицкий) до последних дней своей жизни пользовался колоссальным авторитетом в Белграде, как крупный богослов, глава и вдохновитель эмигрантского Синода» [65]. Близко знавший митрополита Антония В. А. Маевский писал о нем, что он «понимал очень хорошо православную Русь; но... мало понимал полу-православную Россию предреволюционного времени - и совершенно отказывался понимать то, что произошло с революцией. Он предвидел катастрофу, но остановить ее могло только чудо. А чудо на русской земле не произошло - и потому митрополита Антония не интересовало настоящее, и не было веры в будущее. Он ушел в себя, совершая, если можно так выразиться, обряды и формы жизни; находил утешение в церковных службах и со слезами умиления ждал своего конца. От него истекала благостная теплота и доброта. Он поддерживал правые организации; проводил идеологию чистоты монархизма. Но все это он делал в виде уступки окружающим, - сам же стремился уйти на Афон. Ему в этом помешали и, надо признаться, совершенно напрасно. При таких его духовных устремлениях, при нем можно было делать все, что было приятно и желательно окружающим... Митрополит Антоний, к сожалению, не сумел стать центром всего православного зарубежья, в котором произошел пагубный церковный раскол. Но его духовный авторитет за годы эмиграции вырос необычайно, и он являлся самой выдающейся личностью среди православных иерархов своего времени. Человек на редкость искренний, смелый и решительный, совершенно не считающийся с личными интересами, - он несомненно был как бы совестью в общеправославном мире... Слабость его авторитета среди некоторой части русской эмиграции объясняется тем его окружением, которое по исключительной своей доверчивости к себе допустил, и которое, пользуясь его добротой, принесло много вреда его авторитету» [66].

Одно только замечание касательно богословского наследия митрополита Антония. Известно его толкование догмата об Искуплении, вызвавшее в Церкви большое смущение. Отступив от богословия свв. Отцов, Владыка перенес центр Искупления с Голгофы в Гефсиманский сад: «Крестное Искупление Христово он свел к переживанию Богочеловеком любви к роду человеческому в Гефсиманском саду» [67]. Известно, что в числе тех, кто не разделял его позицию были архиепископ Полтавский Феофан (Быстров) и епископ Шанхайский Иоанн (Максимович). Труд митрополита Антония и русского духовенства на югославской земле неразрывно связан с именами сербских иерархов. Прежде всего необходимо здесь вспомнить Патриарха Сербской Православной Церкви Варнаву. За время его патриаршества 250 российских пастырей нашли себе приходские места в Югославии, окормляя своих единоверцев на просторах новой страны. Все русские учреждения и организации находили в его лице поддержку и покровительство. Архиепископ Серафим в своих воспоминаниях писал, что во время служения митрополита Варнавы в Скопле в "кафедральном Богородичном соборе были заведены торжественные богослужения по русскому церковному чину, привлекавшие своим благочинием массу народа. Регент хора был русский, протодиакон тоже русский... Я был очень счастлив, когда мне удалось, при помощи тоже великого серба, протоиерея Стефана Димитриевича, получить по окончании богословского факультета вакансию преподавателя Закона Божьего в Скопле. ...Через год я принял постриг в монашество на Афоне и, по возвращении, митрополит рукоположил меня в иеродиакона и иеромонаха и предложил поселиться у него в здании митрополии, назначив, вдобавок, секретарем по русским делам ...Так продолжалось два года... В самой митрополии русские принимались как свои. Почти весь личный персонал при митрополите состоял из русских: эконом, повар, шофер, келейник были русские... До самой своей мученической кончины (в Сербии считали, что он был отравлен каким-то медленно действующим ядом) Патриарх Варнава неизменно оставался великим русофилом, и все мы, русские, в Зарубежье, храним о нем самую светлую и благодарную память и молимся об упокоении его светлой души" [68].

Чтобы полнее понять и представить себе Патриарха Варнаву, можно и нужно процитировать выдержку из его слова, произнесенного на великолепном русском языке в Свято-Троицкой церкви в Белграде 22 июля 1930 г.: "Люблю вас не только как русских людей, живущих в моей патриархии, но еще сильнее люблю вас, как представителей великого русского народа, опоры Вселенской Церкви, народа, который принимал всех в свое сердце, особенно же южных славян, среди которых были и мы, сербы. Взирая же теперь на русский народ, "откуда начнем плакати" или радоваться. Мы плачем о том, что вы потеряли свое отечество, что к вам изо дня в день доносятся вопль и рыдания оттуда, где раньше раздавался непрестанный победный гимн Богу. Мы плачем о том, что в вашем отечестве вселилась вражья сила, отрицающая Бога, убивающая верных Его слуг: иерархов, пастырей и верных сынов Церкви. Это все ниспослано не только за наши грехи, но и как Божье испытание. Только народ, великий по своей душе, народ, из которого вышли великие святые, мученики и исповедники, украшающие Церковь, может перенести такое испытание, и вот мы радуемся, когда слышим, как стоят за Церковь русские мученики. Такое испытание было только в первые века христианства, но и тогда не было такого большого количества мучеников, которых дала теперь Русская Церковь... Я, как сербский Патриарх, как ваш родной брат, горячо молюсь Богу, чтобы Он соединил русских людей в единое целое, чтобы восстала Россия такою, какой она была: во главе с православным самодержавным царем и именем Господа Иисуса Христа и всех Его святых благословляю всех вас благословением патриаршим" [69].

Глава Сербской Православной Церкви самым решительным образом защищал Владыку Антония перед митрополитом Сергием. Лучше всего характеризует позицию Патриарха Варнавы сам Заместитель Патриаршего Местоблюстителя Сергий в своем письме к митрополиту Елевферию от 13 марта 1936 г., где писал: "На мою телеграмму Патриарх Варнава ответил полным отказом изменить свою позицию... Вы де и даже Ваш собор можете сколько угодно запрещать или отлучать. Мы знаем, что Вы не свободны, и потому Вашим запрещениям и отлучениям не придаем никакого значения и по-прежнему будем считать себя в общении с Русской Церковью. Значит, самочинная консолидация нашего эмигрантского раскола пойдет полным ходом и Патриарх Варнава остается покровителем и вдохновителем всего предприятия, открыто имея молитвенное общение с раскольниками" [70]. Прошло время. Глава Сербской Православной Церкви скончался. И как вспоминал работавший в канцелярии Сербской Патриархии В. А. Маевский, «память о нем вскоре была забыта в среде русской зарубежной Церкви. Это отрицательно подействовало и на эмиграцию, которая тоже стала забывать о своем отце, покровителе и верном друге. Весьма скоро перестали служить панихиды по патриарху Варнаве, и с грустью нужно констатировать, что русская тропа к священной могиле заросла забвением. В этом целиком вина возглавителей Церкви и духовенства, которые явили этим печальный пример неблагодарности. Мы никогда не читали и не слышали, чтобы служились панихиды за упокой души покровителя русской эмиграции, Святейшего Варнавы; никогда не читали, чтобы, в устной или письменной форме, отмечена была какая-либо годовщина памяти того патриарха, который так к русским благоволил. ...Не отмечено было в 1962 году даже скорбное 25-летие мученической кончины приснопамятного святителя. Художественную икону апостола Варнавы работы известного художника В. Я. Предаевича, огромный резной киот работы А. П. Редькина и старинную серебряную лампаду в память патриарха Варнавы - воздвигла в белградском храме св. Троицы не русская эмиграции и не духовенство русское, а единолично сотрудник покойного патриарха [Судя по тексту воспоминаний, можно с уверенностью сказать, что дарителем был их автор - В. Я. Маевский. - В. К.]» [71]. И последнее: настоятель храма Святой Троицы о. Петр Беловидов подчеркнул, что «Святейшего Варнаву по справедливости нужно именовать патриархом сербским по своему высокому положению, но и патриархом «русским» по искренней и сердечной любви к ним» [72]. Преемник владыки Антония митрополит Анастасий (Александр Алексеевич Грибановский) родился в 1873 г. в Тамбовской губернии в семье сельского священника. По завершении Московской Духовной Академии работал инспектором Вифанской Духовной Семинарии (вблизи Троице-Сергиевой Лавры). В 1898 г. принял монашество. В сане архимандрита руководил Московской Духовной Семинарией. После архиерейской хиротонии, происходившей в Успенском Соборе Кремля в 1906 г., был епископом Серпуховским, викарием Московской епархии. Во время первой мировой войны - епископ Холмский и Люблинский, архиепископ Кишиневский. На Поместном Соборе Православной Российской Церкви в Москве был избран членом Священного Синода и Высшего Церковного Совета. В 1921 г., будучи Управляющим русскими православными общинами Константинопольского округа, принял участие в Первом всезарубежном Соборе в Сремских Карловцах и возглавил на нем Отдел духовного возрождения. Весной 1924 г. владыка Анастасий покинул Царьград, Его отъезд был связан с ухудшением отношений Вселенского Престола к Русской Православной Церкви и ее главе Св. Патриарху Тихону, имя которого Константинопольский Патриарх воспретил поминать в русских приходах в Царьграде, и запрещением сношений с Архиерейским Синодом За Границей.

Как вспоминал Г. Граббе "После I-ой мировой войны в Константинополе возникло модернистское течение, отчасти сродное обновленчеству в России. Вскоре возникло по инициативе Вселенского Патриарха и экуменическое движение с его явным протестантским характером. Созванное в 1923 г. Патриархом Мелетием в Константинополе Совещание Православных Церквей тоже оказалось под влиянием кругов, ищущих реформации Церкви в духе обновленчества. На совещании против этого выступил почти без поддержки других представитель Русской Зарубежной Церкви Архиепископ (впоследствии Митрополит) Анастасий. Обращения Митрополита Антония к Восточным Патриархам против обновленчества и намечавшихся реформ нашли благоприятный отклик у Восточных Патриархов. Можно сказать, что в большой мере протесты Митрополита Антония остановили тогда возникшее в Константинополе реформатское движение. Однако это было достигнуто ценой порчи отношений со Вселенской Патриархией" [73]. Архиепископ Анастасий был возведен в сан митрополита еще при жизни Владыки Антония, писавшего о нем в 1935 г. следующие строки: "...Кандидатом в митрополиты он был провозглашен от лица всего Архиерейского Собора нашего еще три года тому назад... Впрочем, он и тогда не дал решительного ответа о своем согласии восприять это высокое звание до тех пор, пока Святейший Сербский Патриарх Варнава настойчиво не предложил ему вместе со всеми русскими иерархами. Только тогда владыка Анастасий принял из его патриарших рук белый клобук... Еще в 1918 г. когда меня спрашивала моя харьковская паства после моего перевода в Киев, кого из иерархов я рекомендовал бы ей в качестве своего преемника, я указал им на Преосвященного Анастасия, но Господь не судил ему быть на Харьковской кафедре, и он был назначен в Кишинев, откуда Преосвященный Анастасий, оставаясь верным своей архиерейской клятве и своей священной Родине, был вынужден выехать за границу, исполнив слово Спасителя: "блаженни изгнани правды ради, яко тех есть царствие небесное". Главная заслуга Преосвященного Анастасия за границей заключается в том, что он упорядочил и сохранил великое и священное достояние Русского народа - нашу православную миссию в Иерусалиме, никому не уступив ни одной пяди Святой Земли, принадлежащей Русской Церкви. Пред авторитетом его там склонялись и местные власти, и греческая иерархия, и еврейское, и арабское население, и насельники св. обителей. За этот великий подвиг Преосвященный Анастасий стяжал себе вечную благодарность и всей Русской Церкви и всего Русского народа. На его же плечи выпала тягостная забота нести главные труды по восстановлению разрушенного нашего церковного единства" [74].

Однако, судя по воспоминаниям В. А. Маевского, избрание Владыки Анастасия первоиерархом было непростым делом. «Митр[ополит] Антоний к 1936 году совершенно изнемог от недуга и до крайности одряхлел телесно и душевно. Но в широких кругах Зарубежья об этом не знали, и только отдельные лица, случайно приезжавшие из заграницы, с ужасом наблюдали угасание великого старца. Зато мы, тогда жившие с ним под одним кровом сербской патриархии, изо дня в день наблюдали его одряхление. В первой стадии болезни митрополит Антоний потерял способность самостоятельно передвигаться, и его стали возить в специальном кресле. Потом заметно стала угасать память: он стал терять связь с окружающим, плохо понимать беседу, не всегда узнавал даже близких и все больше терялся... Положение осложнялось, так как этим состоянием митрополита заметно пользовалось его окружение, которое стало управлять по своему усмотрению, но именем митрополита. Наблюдая это ненормальное и опасное положение русских церковных дел, глава Сербской Церкви настоял на вызове из Иерусалима старейшего по хиротонии иерарха, - митрополита Анастасия, - который и сделался заместителем болящего митрополита Антония. Это обстоятельство сильно взволновало и испугало окружение угасавшего митр[ополит] Антония и явилось поводом для интриги. Почему? - Было ясно, что именно митр[ополит] Анастасий, как старший русский иерарх в Зарубежье и заместитель митрополита Антония, - естественно являлся первым и самым сильным кандидатом в его преемники на посту главы Зарубежной Церкви. Но он был совершенно «неприемлем» для привыкшего властвовать и управлять окружения митр[ополита] Антония: Владыку Анастасия боялись за его сухость, настойчивость и самостоятельность; боялись, что он решительно разгонит прежнее окружение и привлечет новых сотрудников в синодальное управление. И вот те, над которыми нависла эта угроза, стали измышлять способы предотвратить ее. В это время с Дальнего Востока приехал архиепископ Нестор со своим секретарем иер[омонахом] Нафанаилом. Владыка этот отличался добродушием, общительностью и щедростью, располагая к себе. Он сблизился с лицами окружения митр[ополита] Антония. Владыку Нестора надолго задержали: возили по приходам Югославии и Европы, чествовали, принимали в частных домах - и всячески склоняли на его сторону церковные круги. А в то же время ожесточенно критиковали митрополита Анастасия и предостерегали от него, рассказывая факты о его тяжелом характере. Все это наблюдал Сербский Патриарх Варнава и сам Владыка Анастасий, но - надо отдать ему полную справедливость - пальцем не шевельнул, чтобы парализовать интригу. Но о ней все больше говорили и пространно писали Патриарху русские иерархи, а также церковные деятели. Когда скончался митрополит Антоний (+ 10 августа 1936 г.), то съехались русские владыки. Ведя беседы с Сербским Патриархом о русских церковных делах, они осведомлялись и о его мнении по поводу наилучшего достойного преемника скончавшемуся митрополиту Антонию в качестве главы Русской Зарубежной Церкви. Ответ неизменно был один: старший по хиротонии и к тому же заместитель в течение долгого времени - естественный преемник; это - митрополит Анастасий, самый достойный среди достойных русских иерархов, замечательной жизни монах. Интрига распалась, и владыка Нестор отбыл на Дальний Восток, а участники неудавшегося «заговора», увидав, что дело их проиграно, - наперебой бросились к владыке Анастасию, ввыражая свою беспредельную преданность. И в этом успели» [75].

Итак, Владыка Анастасий в 1936 г., после смерти митрополита Антония, возглавил Русскую Православную Церковь За Границей. Это был совсем иного склада человек. Яркое горение Владыки Антония сменилось сдержанностью митрополита Анастасия, что, впрочем, не мешало ему твердо и непримиримо своим слабым голосом (говорили, что горловые связки у него пострадали то ли от удара большевистского приклада, то ли вследствие болезни) выступать с обличениями большевистского строя, поработившего Православную Церковь в России. Новый Первоиерарх Русской Православной Церкви За Границей, как отмечал протоиерей М. Помазанский, "объединил вокруг себя лучшие силы ученых и общественных деятелей, собирая их периодически на совещания при участии также некоторых духовных лиц в своих покоях в Белграде" [76]. Было задумано строительство нового русского храма в Белграде, соответствующего тому значению, которое имел этот город для Русской Православной Церкви За Границей.

Его водительство современники оценивали по-разному. Так, известный уже В. А. Маевский отмечал, что «митрополит Анастасий, прежде всего, сухо соблюдал «мертвую букву закона». Но, кроме закона, есть еще живое православие. И вот именно - живой и деятельной церковной работы - так сторонился он в первый период своего управления, видя в этой «жизни» одно лишь беспокойство. Апостольское постоянное движение; тревога, поиски и горение - совершенно чужды были замкнутому иерарху, одному из тех представителей ученого монашества, которые не ставили перед собой ясных целей и не стремились слово претворить в дело. Осторожность, боязнь ответственных решений и дипломатичность - ценное свойство политиков, но... не иерархов... Пост главы Зарубежной Церкви в тяжелую эпоху борьбы дьявола с русским народом, смущения умов, всеобщего шатания и церковных несогласий - был не по характеру скромному святителю, привыкшему к тихому течению старой московской жизни» [77].

Однако здесь автор явно пересаливает: достаточно вспомнить характеристику митрополита Антония своему преемнику, да и перебрать в уме жизненный путь первоиерарха, чтобы убедиться в пристрастном описании Владыки. Важную роль в политике высшего управления Русской Православной Церкви За Границей играла синодальная канцелярия, чьим первым начальником был Е. И. Махароблидзе, затем Ю. П. Граббе. В воспоминаниях современников их деятельность оценивалась со знаком минус, особенно - Граббе. В. А. Маевский писал о нем, как о человеке, совершенно случайно поставленном вместо Махароблидзе, который «небрежно обращался с архиереями, неохотно шел навстречу их денежным требованиям и, в конце концов, был устранен, когда представился случай обвинить его в бесхозяйственности. Заменить его было некому. В Белграде в это время проживал старый граф Граббе, который собирался с семьею уезжать в Польшу (на Волынь), где ему было возвращено имение. При нем находился единственный сын, поступивший на богословский факультет Белградского университета. Семья Граббе находилась в родственных отношениях с Хомяковыми, и старый граф почитал себя в некотором роде идейным наследником Алексея Степановича Хомякова, известного светского богослова. Поэтому и он в свободное время занимался богословскими вопросами, был членом московского Собора 1918 года и близко знал митрополита Антония. Перед самым отъездом в Польшу он сломал ногу, и это случайное обстоятельство задержало его сына Юрия; его митрополит временно и пригласил на службу... Этот молодой человек считал себя носителем ортодоксальной православной мысли; был он строгим легитимистом, признавал великого князя Кирилла Владимировича императором и главной своей деятельностью считал борьбу с митр[ополитом] Евлогием. Всему этому митр.[ополит] Антоний не придавал особого значения; равнодушно слушая, что ему докладывал молодой граф и также равнодушно подписывая все, что ему подносил на подпись. Таким образом, в перерывах между сессиями Синода, который собирался ежемесячно на 2-3 дня, - делами зарубежной Церкви управлял молодой человек. Все это было очень грустно. И, в конце концов, к Синодальной канцелярии в сербских церковных кругах стали относиться не вполне серьезно» [78]. Видимо, далеко не последнюю роль в этом отношении сыграла информация, подаваемая в Сербскую Патриархию самим Маевским, весьма пристально следившим за церковными делами в Синоде. Да и высшее духовенство за пределами Югославии предпочитало самовластно править в своих епархиях, не утруждая себя обширной перепиской с канцелярией Архиерейского Синода. В то же время нельзя согласиться с замечанием о «равнодушии» Владыки. Лишь в последние годы жизни митрополит Антоний уже не мог по состоянию здоровья держать бразды правления в своих руках, передоверивши многое потомку Хомякова. Возможно, что в согласии Владыки на устройство молодого Граббе сыграло свою роль и глубокое почтение, которое испытывал митрополит перед личностью Алексея Степановича Хомякова [79]. Само обустройство русского духовенства на славянской земле проходило сравнительно легко. Сразу отмечу, что Сербская Православная Церковь, испытывающая недостаток в пастырях, охотно принимала русских священников на свои приходы, особенно сельские. Здесь надо иметь в виду, что за время первой мировой войны Сербская Православная Церковь потеряла больше тысячи священников, т. е. свыше одной трети от довоенного количества. Сама территория нового государственного образования - Королевства сербов, хорватов и словенцев - превышала размеры прежнего Сербского государства в несколько раз, что требовало резкого увеличения священнослужителей, например, для православной Македонии. На славянской земле служили многие русские пастыри, как например будущий епископ Феодосий (Самойлович). Делом первостепенной важности для русского духовенства стала организация приходов. В начале 20-х гг. один из безвестных пастырей писал в телеграфно-революционном стиле: "Одно скажу, всеми русскими людьми большие надежды возлагаются на Церковь. И нам нужно работать как никогда. Нам нужно идти вперед. На нас смотрят, нам доверяют. Промедление смерти подобно. Организуем приходы. Священник и общество - вот лозунг" [80].

На эту же тему писал и молодой иеромонах Иоанн (Шаховской): «Приход есть социальный факт чрезвычайного значения. Самое существование этого факта в русском рассеянии - и в особенности там - на русской земле, среди страшного натиска растлевающих социальную жизнь сил, есть не теория, не красивая внешность объединения, но жизненное высшее выражение русской культуры. Надо принять приход теоретически, как фундамент русской национальной жизни, которая умеет быть сперва Божьей, Христовой, вселенской, а потом народно-национальной, личной. И первое дело русской культуры - это понять и полюбить свою семью, свой приход» [81].

Однако дело подвигалось с трудом. На всей югославской земле насчитывалось менее десяти русских приходов - в Белграде, Земуне, Панчево, Новом Саде, Сараево, Белой Церкви, Кикинде, Загребе, Сремских Карловцах.

Первый русский православный приход в Белграде был открыт в 1920 г. протоиереем о. Петром Беловидовым, обладавшим великолепным организаторским даром. Он получил семинарское образование, много лет преподавал Закон Божий в одной из школ Новороссийска. Обосновавшись в Белграде, стал членом "Общества взаимопомощи", которое открыло столовую в бывшей казарме французских войск на ул. Короля Петра. Именно там и начали совершаться богослужения для беженцев. После пожара, уничтожившего столовую, службы были перенесены в здание 3-й сербской мужской гимназии, предоставившей свои помещения в 1920 г. только что созданной I-й русско-сербской гимназии, ставшей временным центром церковно-религиозной жизни российского беженства. Но служить на новом месте было крайне неудобно, так как в те дни, когда гимназическая зала была занята, приходилось совершать службы в коридоре. К тому времени, как писал биограф митрополита Антония архиепископ Никон (Рклицкий), по инициативе известного славянофила А. В. Васильева было создано "Общество попечения о духовных нуждах православных русских в Королевстве сербов, хорватов и словенцев". Оно "считалось более правого направления" и о полной солидарности с о. Петром, полагавшим, что "общество" вторгается в его сферу и мешает ему, не могло быть и речи. Тем временем Васильев получил разрешение от Патриарха Димитрия перенести богослужения в покойницкий барак на старом кладбище, находившемся в центре города вблизи церкви св. Марка. Одновременно было получено благословение Патриарха Димитрия и Владыки Антония на сбор средств для постройки русского храма, месторасположение которого было еще не определено. Сам Сербский Патриарх тем не менее не видел особой нужды в строительстве именно русской церкви, считая, что «братушки» могут молиться и в сербских церквах. Он не понимал, как писал один из современников, что «своя церковь русская нужна была потому, что сербский церковный быт и сербские службы - чужды русским привычкам. Сербы изредка служат всенощные и сокращают церковные службы; кроме того, особенно дорого русским их чудное церковное пение» [82]. Но, думается, что причина строительства русской церкви не в «чудном пении» и т. п., а прежде всего в том, что русские люди, утратив родину, не хотели потерять свою русскую - именно русскую - церковь. Поэтому, во всех странах русского рассеяния главной задачей была постройка русской церкви. И еще. В.А. Маевский в своей книге упрекает сербов в том, что они, хотя бы в виде «скромной благодарности», могли бы возвести сами храм для русских, столь много сделавших для них [83]. Но сербский народ, замечу, внес свой вклад в это богоугодное дело. Сформированный к этому времени (1923) белградский причт во главе с о. Петром, задумал возвести его именно на месте барака, т. е. в самом центре города. Был сделан соответствующий проект (архитектор В. В. Сташевский). Патриарх Димитрий, которому было доложено, что речь идет как бы о временном переустройстве, дал нужное разрешение. Началась стройка на глазах изумленного духовенства церкви св. Марка. Сербскому Патриарху "полетела" жалоба, что русские его "обманули" и вместо реконструкции возводят свою церковь. Однако Патриарх не стал предпринимать каких-либо решительных мер, ограничившись упреком митрополиту Антонию, который, к слову сказать, был совершенно не осведомлен о плане о. Петра. Тем временем стройка шла ударными темпами. Председатель Совета Министров Никола Пашич отпустил из казны 40 тыс. динаров, два кирпичных завода поставили бесплатно свою продукцию. За 39 дней здание церкви, выстроенное в псковско-новгородском стиле, было закончено. 28 декабря 1924 г. митрополит Антоний освятил ее в честь св. Троицы. Насколько сербские церковные власти были недовольны появлением русского храма в центре столицы, отчетливо видно из истории с небольшим колоколом, пожертвованным Джурджиной Пашич, женой Н. Пашича. Лишь после долгих проволочек Патриарх Димитрий наложил положительную резолюцию на ее просьбе. 5 января 1924 г. в письме на имя митрополита Антония он сообщал о своем согласии по поводу колокола и просил известить русскую церковную общину и о том, что "вместо этой капеллы будет выстроена новая русская церковь в Белграде на другом месте, что и предусмотрено уговором и нашим распоряжением, данным по соглашению с Вами" [84].

Но даже и тогда сербское священство храма св. Марка продолжало оказывать сопротивление. Лишь после того как Н. Пашич прислал жандармов, колокол был подвешен без помех [85]. В отстроенном храме была помещена чудотворная икона Курской Коренной Божией Матери. Там же хранились вывезенные офицерами с Юга России более двухсот военных знамен из времени Отечественной войны 1812 г. и русско-турецких войн. Дубовый иконостас был сделан трудами полковника А. П. Редкина (Редькина) и других художников. Иконы писал князь Михаил Сергееевич Путятин, а также архимандрит Антоний (Бартошевич). В то же время надо отметить, что большинство икон - из семейных киотов прихожан, которые, желая украсить свою церковь, дарили ей иконы. Позднее, в 1929 г., в южной части храма нашел свое вечное пристанище скончавшийся в 1928 г. в Брюсселе П. Н. Врангель, завещавший похоронить себя в Белграде, в русской церкви, под сенью русских штандартов.

В Свято-Троицкой церкви служили Патриархи Димитрий и Варнава, туда приезжал - зачастую без предварительного оповещения, так сказать, запросто - король Александр, бывала королева Мария, там можно было увидеть и членов королевской семьи, сербских министров и иностранных дипломатов, не говоря уже об архиереях Русской Православной Церкви За Границей.

Каждый русский священник, приезжая в Белград из глухих сербских приходов, старался хоть раз, но послужить в Белградском храме - этом центре церковной жизни и русском уголке, оживлявшем воспоминания о далекой и близкой России.

Состав сестер, певших на клиросе, выполнявших различные работы в храме, был различен: здесь были и простолюдинки и дворянки - служба Богу уравнивала всех. И все же в памяти сохранялись имена именитых дочерей Церкви, таких как Мария Павловна Шатилова и ее дочь Мария, позднее ставшая монахиней Мариам [86]. В храме трудились многие из тех, кто, приняв монашество, позднее заняли видное положение в церковной иерархии. Окормление многочисленного прихода шло довольно успешно. Только в 1930 г. одних литургий было совершено свыше 200, общее количество богослужений приближалось к 500. Кроме приюта для безработных при храме было открыто общежитие для студенток. Активно велась и просветительская работа [87]. Причт храма со временем менялся: кто-то уходил в монастырь, кто-то умирал, кто-то уезжал в иные места. Первым настоятелем, как уже упоминалось, был о. Петр Беловидов, не без основания считавший себя «хозяином» в русском Белграде и ревниво относившийся ко всем, кто мог покуситься на его власть в приходе.

Протоиерею Петру в отправлении служб помогал священник Владислав Неклюдов, которого особенно любили прихожане храма. Вторым священником был о. Иоанн Сокаль, выпускник Московской Духовной Академии, до своего назначения в Белград, трудившийся преподавателем в Битольской Духовной Семинарии, в Старой Сербии (нынешней Македонии). По воспоминаниям одного из современников, это был «дипломат английской выправки», отличавшийся склонностью к долгим и «мудреным» проповедям, которые зачастую были утомительны и трудны для понимания. После смерти в 1940 г. настоятеля Белградской русской церкви протоиерея Петра Беловидова он стал его преемником. С историей и жизнью храма связана и судьба семьи Тарасьевых, представитель третьего поколения которой по сей день окормляет русскую паству. Первым был Виталий Васильевич Тарасьев. Мобилизованный в Добровольческую армию семнадцатилетним юношей, не успевшим закончить Екатеринославскую Духовную Семинарию, он храбро сражался, был четырежды ранен. От верной смерти спасся только благодаря своему односельчанину Владимиру Рудину, сумевшему посадить своего раненого товарища на корабль. Потом был русский лагерь в Галлиполи (Турция), затем - благословенная Сербия. Как и многие русские солдаты, зарабатывавшие на пропитание тяжелым трудом, Виталий пошел на сахарный завод. О продолжении учебы он и не мечтал. На работе получил тяжелый ожог, спасая товарища. Потом был лесопильный завод, строительство моста через Дрину у городка Байна Башта. И, может быть, его жизнь сложилась бы иначе, если бы он не встретился, примерно в 1923 г., со своим бывшим преподавателем Круликовским из Екатеринославской Духовной Семинарии. С запиской к митрополиту Антонию он поехал в Белград, а оттуда в Призренскую Духовную Семинарию для продолжения учебы. В 1926 г. после завершения учебы - приезд в сербскую столицу и поступление на Богословский факультет Белградского университета. Благодаря своему благодетелю Владыке Антонию, которого он глубоко чтил всю свою жизнь, Виталий Тарасьев - обладатель великолепного и мощного драматического тенора - становится псаломщиком в Свято-Троицкой церкви. Обеспечивать семью, будучи на довольно низкой ставке псаломщика, было трудно, но о. Виталий был терпелив и ни на что не жаловался. Лишь в 1940 г. он был зачислен на ставку священника [88]. Служители церкви крестили, исповедывали, отпевали. Церковь сопровождала человека в радостях и горестях "сей привременной жизни". Имелось и русское кладбище, вернее сказать участок, на Новом Белградском кладбище. Там же возвышается и сейчас - неподалеку от Иверской часовни - памятник Русской славы (архитектор Р. Н. Верховский, проект выполнен В. В. Сташевским, идея исходила от полковника М. Ф. Скородумова). Сам монумент выполнен в форме снаряда с фигурой Архангела Михаила на вершине. На памятнике высечены российский герб и несколько надписей. Одна из них - на русском языке - гласит: «Вечная память императору Николаю II и 2 000 000 русских воинов Великой войны». Другая - на сербском: «Храбро павшим братьям русским на Солунском фронте. 1914-1918». Тут же значатся имена жертвователей на постройку памятника, вождей Белого движения, названия воинских союзов и объединений, имена тех, за кого надо молиться. Под ступенями, ведущими к памятнику, устроена часовня-склеп, над входом в которую - еще одна надпись: «Спите, орлы боевые». Зддесь захоронены останки павших на Салоникском фронте, а также офицеры и солдаты двух русских батарей, отдавшие свою жизнь при обороне Белграда. Там же покоится прах четырех русских военнопленных, расстрелянных австрийцами в Горажде за отказ участвовать в погрузке снарядов, двух моряков монитора «Тирасполь», погибших у Кладова, около сотни русских солдат, скончавшихся от ранений в госпиталях. В часовне - крест, сделанный из рельсов. На нем надпись - «Русские герои, жизнь свою положившие за свободу Сербии». Свой посильный вклад в постройку памятника внесло и духовенство, активно участвовавшее в сборе средств, как например о. Георгий Трунов. С этим монументом была связана характерная история. После первой мировой войны бышие союзники по Антанте создали организацию «Фидак». Ежегодно ее представители обходили военные кладбища и памятники братьям по оружию, служили панихиды, возлагали венки, произносили речи и исполняли соответствующий национальный гимн. Но когда в 1935 г. был открыт памятник Русской славы, делегация «Фидака» лишь молча возложила венки и ушла. На следующий год «Фидак» снова появился у русского памятника, но он оказался закрытым. На имя полковника Скородумова ушло резкое письмо с упреками. Но он не остался в долгу, заявив, что мемориал будет открыт для «Фидака» только в том случае, когда перед ним будет совершаться полная, а не урезанная церемония. В июле следующего года требования русской стороны были выполнены [89]. Наряду с храмом в Белграде в стране действовали и другие русские церкви. В Земуне в 20-е гг. русские получили в свое распоряжение храм Михаила Архангела, где были священниками Фрол Жолткевич, Виталий Лепоринский, Михаил Котляревский [90]. В г. Белая Церковь, где нашло прибежище сравнительно большое количество русских эмигрантов, стараниями иеромонаха Иоанна (Шаховского) был отстроен свой храм. В этом небольшом провинциальном городке открылась и скромная пастырская школа. Как писал о. Иоанн Шаховской: «Вакансии пастырские в сербских приходах тогда были открыты в значительном числе. Сербская Церковь охотно предоставляла пастырский труд русским священникам... Чтобы не заставлять пожилых людей проходить полного семинарского курса... и был устроен ускоренный выпуск кандидатов в пастыри» [91].

В Великом Бечкереке русская церковь Михаила-Архангела размещалась в бывшей турецкой тюрьме. Вспоминая свои впечатления о ее посещении, Владыка Нестор писал, что «низкие своды, узенькие решетчатые окна, каменный пол и толстые стены свидетельствуют о недавнем прошлом этого храма, и кажется, что тени замученных здесь исповедников имени Христова, постоянно соприсутствуют в этом храме" [92]. Настоятелем церкви был о. Владимир Востоков, чье имя и энергия были хорошо известны еще в самодержавной России.

В Новом Бечее русские возобновили богослужения в переданной им сербами старинной (начало XVI в.) монастырской церкви Успения Божией Матери. Случалось и так, что сербский священник был настоятелем русского храма, как это было в Новом Саде, или русский епископ стоял во главе сербского монастыря Раковица.

Многие храмы строились русскими людьми и для единоверных братьев. Среди стран русского рассеяния талантом русских зодчих именно в Югославии возводилось наибольшее число православных церквей.

Упомянем имена архитекторов: Григория Ивановича Самойлова, Василия Михайловича Андросова, Валерия Владимировича Сташевского, Виктора Викторовича Лукомского, Николая Петровича Краснова, Хоменко, Клепинина, Петра Дмитриевича Анагности, Ивана Афанасьевича Рыкка. Так, Василий Андросов построил в приютившей его стране свыше пятидесяти церквей в городах и селах. Он внес значительный вклад в окончательное оформление храмов св. Александра Невского и храма св. Георгия. В своих работах он опирался на моравскую школу с использованием элементов византийского церковного зодчества. Другой архитектор - Виктор Лукомский выделился утонченной романтической композицией монументального здания Патриархии в Белграде. В столице по его проектам были возведены: церковка св. Саввы на Врачаре, придворная церковь св. Андрея на Дединье. Оригинальное толкование традиций с ассоциациями на Опленац прослеживаются в часовне-склепе, выстроенной в 1938 г. по проекту Ивана Рыкка в Лазаревце. Точное знание сербско-византийского стиля отличает кладбищенскую церковь в Скопле - возведена по проекту Хоменко.

Храм в Боре - построен по проекту Клепинина. Плодом совместной работы профессора Александра Дерока и российского грека Петра Анагности явился епархиальный комплекс в Нише. Талантливым скульптором был Владимир Павлович Загороднюк, чьи работы украшают усыпальницу сербского короля Александра в Опленце [93]. Этот храм-памятник «снаружи... изумителен: весь выложен белым мрамором, двери массивные с барельефами. Внутри - трудно удержаться от восторга: пол выложен каким-то красивым мрамором, светящимся как стекло. Все стены храма сверху донизу покрыты мозаичными картинами и иконами... Этот храм в своем роде - музей религиозной живописи. Идея храма принадлежит русскому эмигранту; художниками, архитекторами этого храма были исключительно русские эмигранты. Освещение в этом храме замечательное. Вместо стекол вставлен тончайший мрамор разных цветов, который бросает свет и окрашивает все находящееся в храме какими-то особенными цветовыми лучами» [94].

Не менее известны и творения другого русского архитектора Григория Ивановича Самойлова. С наибольшей силой его талант раскрылся при строительстве церкви св. Иоанна Крестителя, возведенной во второй половине 30-х гг. в с. Вучья. Он также проектировал церковь св. Архангела Гавриила в Белграде. Самойлов известен и как мастер внутреннего убранства церкви. Наиболее известен его интерьер храма в г. Баня Лука, уничтоженного во время второй мировой войны. Заключенный в годы войны в концлагерь, он решил создать часовню с иконостасом в сербско-византийском стиле. Меняя продуктовые посылки Красного Креста на необходимые материалы и инструменты, Самойлов со своими помощниками создали «самую красивую часовню в тогдашних немецких лагерях для военнопленных». Сейчас этот иконостас установлен в часовне на Центральном кладбище в Белграде [95]. Особого упоминания требует творчество Николая Петровича Краснова. Известно, что ему принадлежит реконструкция церкви Ружице в центре Белграда - крепости Калемегдан, обновление в 1923-1925 гг. часовни черногорского государя и Владыки Петра Петровича Негоша на горе Ловчен [96]. Русские люди не только строили храмы и воздвигали памятники на православной сербской земле, но и украшали их. Среди художников-иконописцев следует назвать Владимира Предоевича (Предаевич), которому принадлежит роспись храма-памятника в Опленце, церкви Патриаршего дворца в Белграде [97], церкви св. Петки в Калемегдане. Андрей Биценко писал иконы и создавал росписи для церкви Ружице в Белграде, для собора в Лесковце и других храмов. Александр Дикий - иконы для нескольких сельских церквей вблизи Белграда [98].

В 1934 г. в монастыре Раковица по инициативе Патриарха Варнавы открылась синодальная иконописная школа, руководителем которой стал Пимен Максимович Софронов, знаменитый иконописец и реставратор. Имя его хорошо известно в славянском мире. Он расписывал в свое время усыпальницу владыки Иоанна (Максимовича). Им было написано и отреставрировано множество икон для русских, украинских, болгарских, сербских, греческих церквей. «Софронов, - как писал один из ценителей его творчества, - стал как бы посредником между религиозной живописью России, Сербии, Болгарии. Он как бы скрещивал многовековые традиции религиозного искусства этих народов, поставив себе целью возрождение византийских и старославянских традиций в новых временах» [99].

В Свято-Троицком храме и сейчас можно увидеть писанные им иконы - св. Георгия и Покрова Святой Богородицы. Есть в русской церкви и образ Аксайской Божьей Матери софроновского письма. Он написал его к пятидесятилетию священства Владыки Екатеринославского Гермогена (Максимова) [100]. Среди его учеников в Раковице были: игумен Тадей Штрбулович, Александр Йованович, Александр Казанов, Антоний Крылов, Божидар Живкович, Борис Шаповалов, Николай Шелехов, Наум Андрич, Здравко Блажич, Гавро Бошкович (Бошковски), Богдан Малюгич, Слободан Павлович, Варнава Щербан, Владимир Яков, Васа Станисавлевич, Димитрий Мернич, Коста Трайкович, Милосав Йович, Максим Сандович, Павле Матич, епископ Иоанн Эстонский.

Однако школа, открытая Патриархом, - мечтавшим о превращении ее в иконописную мастерскую, - просуществовала всего три года. После его безвременной кончины она пришла в запустение, не получая необходимой поддержки со стороны иерархов Сербской Церкви, и в 1937 г. вовсе прекратила свое существование.

Сам наставник в 1939 г. выехал в Ватикан по приглашению Института Руссикума (Коллегия в Ватикане, в чью сферу входила подготовка священнослужителей на Востоке) для реставрации старинных икон и написания новых в византийском и древнерусском стилях [101].

Не все эмигранты смогли увезти с собой семейные, родовые иконы. Поэтому на новой земле многие русские заказывали себе иконы у различных живописцев. По стилю исполнения их можно объединить в несколько групп. Профессиональные живописцы в своих работах в основном придерживались идеи соединения византийской иконописной традиции с техникой западноевропейской живописи. По мнению исследовательницы русской живописи Елены Межинской, в эту группу входят икона Святого короля Милутина, написанная Степаном Колесниковым, и «нестеровский лик» Иисуса Христа, который на фоне типично русского пейзажа написала Елена Киселева. К другой группе относятся иконы, созданные художниками-любителями. «Вопреки небольшой художественной ценности, в них ощущается сильнейшее религиозное чувство и эмоциональность», - пишет Е. Межинская. Некоторые из них подписаны: например, генералом Борисом Литвиновым, Ольгой Богорадовой. И конечно, особую ценность представляют иконы, принадлежащие кисти Пимена Максимовича Софронова [102].

Широкую известность на югославянской земле получило русское хоровое искусство. Так, русский хор Вознесенской церкви в Белграде под руководством Алексея Васильевича Гринкова считался одним из лучших в Югославии. С одинаковым успехом им исполнялись сочинения как русских, так и сербских композиторов. В программе были сочинения А. Т. Гречанинова, М. М. Ипполитова-Иванова, С. Мокраньца, и песнопения многих других авторов, с которыми хор выступал в концертах духовной музыки [103]. Стяжал заслуженную славу и хор Св.-Богородичной церкви в Земуне. Его руководитель Евгений Прохорович Маслов «говорил, что служба Божия это дивная симфония, где все должно гармонировать, и возгласы священнослужителя, и пение хора. Эта симфония подымает молитвенное настроение, молящийся своими мыслями уходит ввысь к Богу, и "всякое ныне житейское отложим попечение" - претворяется в действительность...». По словам М. Родзянко, «его хор в Белграде был самый лучший, концерты, на которых он выступал, собирали громадное количество слушателей и пользовались большим успехом. В торжественные дни Масловский хор приглашался всегда Сербским Патриархом, который его очень ценил. Одной из отличительных черт в хоровом пении у Е[вгения] П[рохоровича] было, что все слова молитвенных песнопений были отчетливо слышны с правильной фразировкой и ударением. Особое внимание он обращал всегда на старинные русские напевы и многое из обиходного пения исполнялось знаменным распевом с самой тщательной отделкой" [104]. Именно этот хор отпевал убитого в Марселе в 1934 г. короля Александра и провожал его в последний путь в храм-усыпальницу в Опленаце.

Спускаясь с высот чистого искусства на землю в русские колонии, разбросанные по всей территории югославянской земли, скажу, что церковная жизнь шла тихо, замедленно, инерционно, со своими несложными заботами. Грустью веет от небольшой заметки, повествующей о колонии в Заечаре, в которой насчитывалось 146 человек. Здесь информация и о русских священниках и русском хоре, о помощи сербского духовенства в отправлении богослужений для русских, о различных пожертвованиях, сооружении 22 надгробных памятников с оградою и прочие милые сердцу мелочи провинциальной жизни [105]. Еще одна картина, рисуемая о. Иоанном (Шаховским): «Белая Церковь была тихим зеленым городком у границ Румынии. Населяли его сербы, немцы, румыны, венгры и русские. Белый католический собор показывал чистоту и аккуратность города. Православных церквей две: сербская и румынская; а в начале 20-х годов возник еще и в русской колонии храм св. Великомученика Георгия. (В двух русских учебных заведениях имелись свои домовые церкви). Город стал наводняться русской речью и не очень осознанной горечью изгнанничества. Большие казармы на краю города были даны Крымскому кадетскому корпусу, а лучшее здание в центре города Мариинскому Донскому институту, прибывшему из Новочеркасска. Еще был в Белой Церкви детский приют, под покровительством княгини Елены Петровны, сестры короля, вдовы убитого в России князя Иоанна Константиновича. Просуществовало в городе несколько лет и «Николаевское кавалерийское училище»... Русские ходили по городу в своих военных одеждах; институтки гуляли парами, в белых пелеринках, и кадеты проходили по городу строем с оркестром, игравшим марши. Это была русская эмиграция, часть России, вылившаяся через Босфор в Европу. Сербы помогали русским, выдавая каждому пособие чрез особое учреждение «Државну Комиссию». Русские были всех чинов и званий: генералы, сенаторы, губернаторы, офицеры, чиновники и простые люди с семьями. Это была Россия, вылившаяся на многие берега и пески мира. И у русских ничего нигде не оставалось, кроме Белой Церкви, и в переносном, и в прямом смысле. Белая Церковь была чертой под Белой Россией» [106]. В этой внешне размеренной жизни создавались свои церковные общины, как например, в городке Вршац группа офицерских семей основала общину св. Иоанна Златоуста; были люди, занимавшиеся сбором пожертвований, как жена одного из офицеров Г. И. Балицкая, которая пошла по сербским деревням, собирая деньги на храм св. Иоанна Богослова в Белой Церкви [107], были и свои странники. В книге «Вера и достоверность» о. Иоанна (Шаховского) упоминается Иван Васильевич Трегубов. Судьба его была необыкновенно интересна. Автор писал: «Летом 1927 года я встретил странника Ивана Васильевича. Бывший атеист и сквернослов, из средней русской «чеховской» интеллигенции, прошедший через толстовство, а после сотрудничество в первых советских газетах, выброшенный из России в 20-е годы, - он горько осознал грехи своей жизни и отпадение русского народа от Бога. Древние пророки Библии ему открылись, и стал понятен смысл русских страданий. Как некогда Григорий Сковорода, он стал странником, хотя и без свирели, но с Библией в руках. Он пошел по православной Сербии... молясь, благодаря Бога за все, и каясь за себя и за Россию, читая Библию и не заботясь о пропитании. Крестьяне давали ему хлеб... Иван Васильевич поразил меня пламенностью своего увлечения Словом Божьим, без всяких сектантских интонаций... Иван Васильевич приходил потом и в Белую Церковь... Мы беседовали о Священном Писании. Он молился в храме и опять потом уходил, как образ белого иночества, бедности, беззаботности и бессребренничества. Окончил он свои дни в середине 30-х годов и погребен у Иверской Часовни, в Белграде. Это был православно-евангельский харизматик, образ изгнания и послания в мир. В нем сгорело все, кроме любви ко Христу и всякому встречному человеку» [108]. Главным было сохранить церковь в душе человека, воспитать детей в православии, любви к Родине своих предков, к славянству. Многое здесь зависело от школы, от ее преподавателей. И везде, вне зависимости от типа учебного заведения, шла работа под девизом - истинное просвещение соединяет умственное образование с нравственным. Так, для размещенных с 1920 г. в Сараево воспитанников Русского имени Великого князя Константина Константиновича кадетского корпуса было глубоко символично то, что первым православным храмом для них стала церковь, в строительстве которой (1863 г.) участвовала и Россия вместе с ее императором Александром II Освободителем. Своя корпусная церковь, освященная во имя св. благоверного князя Александра Невского, появилась у них в марте 1921 г. Многие иконы были выполнены силами самих наставников. В частности, образы св. Александра Невского, свв. Кирилла и Мефодия были написаны полковником Н. В. Волковым, иконы св. Николая Чудотворца и св. Владимира принадлежали кисти капитана Г. Л. Реммерта. Иконостас возводился по проекту полковника В. И. Селицкого полковником С. К. Орлицким, С. Н. Дылевским и кадетом первого выпуска Никитиным [109]. Первым корпусным священником и преподавателем Закона Божия был иерей о. Сергий Троицкий, потом его дело продолжили о. Нил Софинский, о. Фрол Жолткевич, о. Василий Бощановский, о. Иоанн Федоров, о. Борис Молчанов, о. Георгий Флоровский, о. Антоний (Бартошевич) [110].

Каждый из священников вносил в кадетскую жизнь что-то свое. Например, о. Антоний проводил уроки иконописи для кадетов. Но не всегда нововведения находили поддержку у корпусного начальства. Ярким примером может служить история с о. Георгием Флоровским, начавшим вводить уставные службы без сокращений. Их продолжительность приводила к тому, что кадеты, не выдерживая их, нередко падали в обморок. Дело кончилось тем, что во время одной из служб директор корпуса А. Г. Попов приказал вывести кадетов из церкви. Сам о. Георгий на следующий день покинул Белую Церковь, уехав в Белград [111].

И если здесь можно понять корпусное начальство, то в другом случае этого нельзя сказать. Речь идет об атамане К.[аледине], покончившим жизнь самоубийством. Как известно, Православная Церковь запрещает молиться за самоубийц, но именно этого хотело начальство, назначив всенощную, литургию и парад. Владыка Вениамин, бывший тогда духовником в корпусе, писал: «Я решительно отказался молиться церковно за него и служить службы, Директор обещал жаловаться на меня высшему духовному начальству моему. Я не возражал. Так служб и не было. Парад провели» [112].

Налицо было стремление патриотически настроенных деятелей использовать Церковь в политических целях. Нарушалась иерархия ценностей: духовное порой подменялось политико-национальным. И здесь многое зависело от принципиальности духовенства Позволю себе привести здесь отрывок из стихотворения полковника В. П. Барышева, где переданы чувства памяти, долга, патриотизма:

Мы, помня Родину, чье имя в сердце носим, Всегда по праздникам в зал корпуса - наш храм, Христа коленопреклоненно просим: Дать крепости и сил духовных нам В молитве бодрствовать, хотя бы час единый, Изгнания все скорби перенесть И, сохранивши верность, долг и честь, Придти к Отчизне радостной годиной [113].

Может быть, стоит заметить, что в 1938 г. после отбытия десятилетнего заключения в Варшаве за убийство П. В. Войкова - одного из участников в гибели Царской семьи - именно в этом кадетском корпусе сдавал экзамены на аттестат зрелости Борис Софронович Коверда.

Владыка Вениамин писал в 1926 г.: «Террор, вроде жалкого юноши Коверды (или бывшего архимандрита Смарагда), - лишь дьявольское ослепление, ведущее ко злу большему. А между тем, вокруг Коверды создан политическо-сектантский культ... Это яркий признак однородности психики эмиграции с ним. Следовательно, и другие тоже могут (ибо хотят) делать... И мне думается, что в близком будущем нужно ждать увеличения террористических шагов со стороны эмиграции: когда близкого своим чаянием не видят, смиренной любви не имеют, раздражение растет... И вероятно будет прорываться. Об этом неприкровенно взывает и один из газетных «учителей». О, учителя, учителя! Себя еще не только не выучили, а даже и не понимаете урока Божия и истории!» [114]. Мысль об отмщении, действительно, не умирала ни среди лишенной Родины молодежи, ни среди ее учителей. Достаточно вспомнить такую организацию как «Национальный союз нового поколения». В одном из печатных выступлений ее идеологи писали: «Главные убийцы и палачи нашей родины боятся смерти. Их истребление является первым нашим заданием. Эти трусливые собаки не все живут в Кремле. Они могут быть застигнуты на митингах, и адреса многих из них находятся в телефонном справочнике. Для того чтобы добраться до Сталина, - нужно убрать Максима Горького и Демьяна Бедного, нужно устранить Кирова в Ленинграде и Косиора с Постышевым на юге. Бессмертие этого великого дела разнесется по всей России. Час возмездия приближается для голодных нив нашей измученной Родины» [115].

Политическое оттесняло духовное, - скажут одни. Патриотизм свободных людей требовал действий, - могут промолвить другие. Забывается только евангельское: «Мне отмщение, аз воздам». В Петровско-Полтавском кадетском корпусе служил о. Даниил Думский. В Мариинском Донском институте и в Русском кадетском корпусе имени Великого князя Константина Константиновича долгие года трудился упоминавшийся уже о. Василий Бощановский, наделенный изумительным даром проповеди. Уже в 1914 г. его проповеднический талант был по достоинству оценен епархиальной властью. В указе архиепископа Таврического были такие слова: "Благодаря Бога за дарование мне в Вашем лице столь ценного сопастыря, я предлагаю Вам не ограничивать себя проповедованием слова Божия в своем лишь храме, но использовать Ваш дорогой для всякого священнослужителя талант... и выступать с проповедью всюду, где только пожелаете. Всякий священноцерковный служитель Таврической епархии обязан оказать Вам всяческое содействие в исполнении Вами святой обязанности - проповеди слова Божия; никто не вправе стеснять Вас временем проповеди или выбором темы. Явившись в любой храм, Вы имеете право приказать поставить аналой и произнести слово, какое положил Вам на сердце Господь" [116]. Во 2-м Донском кадетском корпусе преподавателем Закона Божия трудился выпускник Духовной Академии, кандидат богословия, монах Иоасаф (Иван Васильевич Скородумов). Многим детям он заменял отца и был для своих чад истинным другом. Продолжая рассказ о роли и значении духовенства в просвещении подрастающего поколения, хочу вспомнить здесь и историю Первой русско-сербской гимназии, открывшейся в середине октября 1920 г. Уже название этого учебного заведения свидетельствовало о стремлении ее отцов-основателей (с российской стороны это прежде всего - профессиональный педагог и славянский деятель Владимир Дмитриевич Плетнев, с сербской - Александр Белич, будущий президент Сербской Академии Наук и Искусств) сделать все, чтобы гимназические выпускники, оставаясь русскими, сохранили «и понимание и знание и любовь к стране, которая в тяжелые годы проявила себя истинным, бескорыстным другом... эти воспитанники должны были быть залогом будущей тесной связи между двумя народами» [117].

Первым законоучителем в гимназии стал о. Петр Беловидов, принявший на себя и тяжкий труд руководства над седьмым - выпускным - классом, в котором училась и бывшая фронтовая молодежь, нуждавшаяся в особом попечении. В школе он преподавал с 1920 по 1931 гг. и с 1936 по 1939 гг. За о. Петром в гимназию пришли и другие священники - о. Владислав Неклюдов (учил Закону Божьему с 1927 по 1944 гг.), потом о. Георгий Флоровский (с 1940 по 1944 гг.). В воспоминаниях об о. Владиславе есть такие строки: «Нас, детей, а затем подростков и юношей, покоряла и обезоруживала его безобидность и истинно христианское смирение. Он был воплощением доброты; чем-то напоминал старца Зосиму. В прошлом он был кадровым военным, прошел первую мировую войну, а затем гражданскую. В Белграде закончил Духовную Академию [Богословский факультет Белградского университета - В. К.] и по призванию стал священником. Он любил молодежь, и мы к нему тянулись. Понимал и всегда находил нужное слово, чтобы поддержать в трудную минуту. Уроки, скорее собеседования, проходили оживленно и интересно. Многое запало в наши души навсегда. Наши сомнения и возражения о. Владислав терпеливо и с неизменным доброжелательством выслушивал и рассеивал, приводя примеры из нашей же жизни и делясь своим богатым жизненным опытом. На исповедь мы шли с душевным трепетом, а уходили успокоенные и очищенные. Его слова были особенно убедительны, так как их он подтверждал всей своей жизнью» [118]. Навсегда запала в память тогдашней молодежи и личность о. Георгия Флоровского. «Летучий голландец» - так прозвали его гимназисты, постоянно видевшие его фигуру в греческой рясе с развевающимися при ходьбе рукавами, - был любим многими своими питомцами. Мало кто знает, что у о. Георгия было и второе прозвище - «Пиноккио». Хотя, надо признать, что для тех, у кого не было высоких духовных запросов, он был довольно-таки «трудным» преподавателем. Его «воспарения» перед неподготовленными слушателями зачастую оставляли последних в тоскливо-боязливом недоумении. И тем не менее он не был «грозой» для гимназистов, осмеливавшихся иногда на озорные выходки [119]. В своих воспоминаниях бывшие гимназисты и гимназистки очень тепло и с сердечной дрожью писали о своем учителе и духовнике. « ...Отец Георгий Флоровский! Кто не помнит «Летучего Голландца»?! - Импозантная фигура, высокий, невероятно широкие рукава рясы, плюс еще увеличивающая его рост лиловая камилавка, большие роговые очки, а за ними добрые, умные голубые глаза. Умница, высоко культурный, огромной эрудиции, не признававший учебников, он требовал отвечать по его объяснениям, так что приходилось записывать главные пункты заданного урока. Преподавал он интересно, мы его любили. Исповедовал он задушевно, осторожно, не допытываясь, располагая душу к покаянию. А на следующий день как хорошо и тихо на душе» [120]. Вчитываясь в эти строки воспоминаний, можно подумать, какая идиллия - нет ни тревог, ни потрясений, ни интриг. Да, своим детям - в прямом и переносном смысле - духовенство стремилось передать все богатства слова и дела, накопленные христианством.

Особо следует сказать о Харьковском девичьем институте и законоучителе протоиерее Флоре Жолткевиче. С его именем связано многое - организация институтской церкви, замечательные уроки Закона Божия, девичьи исповеди... О любви к нему детей, несмотря на его кажущую строгость, говорят стихи одной из воспитанниц: Тихо светится лампада, И платок сжимаю крепко Тихо девочки стоят. Слов совсем не нахожу. О грехах подумать надо, Не забыть бы, что сказать. Опустившись на колени, Я кладу земной поклон ... Впереди, у аналоя От свечи трепещут тени Одинокая свеча; На ступеньках у колонн. Институточка с косою Плачет, что-то бормоча. "Ну, чем Бога прогневила?" Ей с отеческою лаской Тихо батюшка сказал; Отвечает низкий бас. И я вдруг заговорила, Я смотрю на них с опаской - Как-то сразу страх пропал Моя очередь сейчас. Сердце бьется, замирая Батюшка серьезно слушал Детским страхом и стыдом. И вопросы задавал, Я крещусь, припоминая И неопытную душу Перед кем грешна и в чем. Укреплял и направлял "Ну, иди" - соседка шепчет. Отхожу от аналоя Я со страхом подхожу И душа моя полна И восторга и покоя ... Солнце светит у окна [121]. Свой вклад внесло русское духовенство и в строительство монастырской жизни на югославянской земле, в православное образование славянской молодежи.

В Югославии действовали и свои русские монастыри - Леснинский (Хоповский) женский и Мильковский мужской. Древний общежительный монастырь в Милькове, чье возникновение относится к XV в., в 1926 г. был передан русским монахам во главе с архимандритом о. Амвросием (Кургановым). За сравнительно короткий срок он превратил монастырь в центр русской духовной жизни, хотя формально тот находился в ведении Сербской Патриархии. Духовником в монастыре был схимонах Марк [122]. Сама обитель имела около сотни десятин земли, однако лишь одна пятая была пригодна для посевов. Жизнь была не из легких. Отсутствие помещений и недостаток средств не давали возможности увеличить число ее обитателей. В 1927 г. о. Амвросий писал одному иеромонаху, просившему принять его к себе: "Знаете ли вы хорошо все условия, в которых живем мы? Знаете ли, что часто едим траву-лебеду... ? Знаете ли, что у нас каждый имеет несколько послушаний: надо и трапезную убрать, надо и двор подмести, надо и капусту полить, надо и гостей встретить, надо и на скотном дворе помочь, а придет время службы, если Бог наделил тебя голосом, то и "пою Богу моему дондеже есмь", невзирая на то, был ли ты на послушании, или нет. Вот условия жизни нашего беженского монашества... одиночная келлия - это у нас роскошь" [123].

А теперь несколько достопамятных строк из воспоминаний об отце-настоятеле: "Приехала я в Мильково с самыми "дамскими" понятиями обо всем, с требованием непогрешимости от монахов, с убеждением, что весь смысл монашества во внешнем подвиге; и в Милькове все мои понятия стали меняться... увидала и монахов далеко не непогрешимых, которых батюшка покрывал своей любовью и, наоборот, внешне таких благочестивых, с которыми бедный батюшка так мучился. Стал меня батюшка учить... и в худших находить хорошее. До сих пор помню, как батюшка мне говорил, что благоразумный монах должен, как пчела со всякого цветка собрать лучшее" [124]. В Мильково приезжали многие русские люди, искавшие совета, участливого слова, духовного утешения. Случалось, что некоторые, как бывший генерал Нечаев (будущий архиепископ Никодим Ричмондский и Британский), укреплялись там в решении покинуть мир и принять монашеский постриг.

К началу 30-х гг. в обители было немногим более двух десятков монахов - в основном из выпускников богословского факультета Белградского университета. Среди иноков было и пятеро сербов. Многие из монахов Мильковской обители стали видными деятелями русской зарубежной Церкви. Среди них: Иоанн (Максимович), епископ Шанхайский, епископ Антоний (Медведев), о. Савва (Струве), трудившийся на Пряшевской Руси, в Карпатах. После смерти о. Амвросия настоятелем стал его ученик - о. Лука (Родионов). Для монастыря тогда настали тяжелые времена. Нерешенность споров с местным населением о правах на землю, занимаемую обителью, вынудила в конце концов монахов перебраться в древний сербский монастырь Туман вблизи Джердапского ущелья. Неподалеку от него о. Лука основал и женский монастырь Нимник, состоящий исключительно из сербок. Широко известно было и русское Леснинское монастырское сестричество, размещенное в Хоповском монастыре, в котором почивали святые мощи великомученика Феодора Тирона. Во главе этой обители, основанной в 80-х годах XIX в. в Седлецкой губернии на Холмской Руси, вначале стояла игуменья Екатерина (графиня Евгения Борисовна Ефимовская), чье имя, в частности, связано с проектом создания института диаконисс в Русской Православной Церкви. Несколько позже в монастырь пришла дочь председателя Виленского Окружного суда Наталья Григорьевна Косаковская, бежавшая туда из родительского дома и принявшая постриг с именем Нины.

Эти две монахини и создали Леснинский женский монастырь, известный всей России. Перед началом первой мировой войны в нем насчитывалось до 700 инокинь, как из простых крестьянок, так и из принадлежавших ранее к светскому обществу. В монастыре функционировала сеть учебных заведений для крестьянских девушек. Сюда нередко приезжали будущие священники выбирать себе жен-матушек.

Война заставила монахинь в 1915 г. эвакуироваться. До середины августа 1917 г. они проживали в Петрограде в разных обителях. Потом был Шапкинский монастырь на Днестре между Каменец-Подольском и Водрашковым. В 1920 г. после занятия румынами Бессарабии новые власти, «забыв» свои декларативные заявления о свободе в вопросах веры, предложили принять инокиням румынское подданство и вести богослужения на румынском языке. В этой ситуации матушки Екатерина и Нина решили искать нового пристанища и выехали в Сербию для переговоров с королем Александром. Сербский монарх дал согласие на прием всех монахинь - к этому времени их насчитывалось семь десятков - и предоставил в их распоряжение Хоповский монастырь на Фрушкой горе в Среме. Сербский епископ Досифей Нишcкий "по подсказке" митрополита Евлогия помог в переезде их в августе 1920 г. в Сербию.

В Королевстве сербов, хорватов и словенцев сестричество, сообразуясь с материальными возможностями, сохранило свои традиции. Много помог в обустройстве обители и начальник Российской миссии в Белграде Василий Николаевич Штрандман, любивший бывать в монастыре. Его жена, Ксения Орестовна вспоминала: "Однажды он, будучи там, вышел погулять. На лужайке сидела на пне монахиня и читала вслух из Св. Писания, а стадо гусей, вытянув шеи, ее окружила и внимательно слушала. Муж мне говорил, что картина была потрясающая своей красотой - и тут же дети в русских платьях, все было чудесно" [125].

И здесь уместно, думаю, привести небольшой отрывок из воспоминаний монахини Анастасии (Шатиловой) о "бунте" в обители. "В Хопово, когда у монастыря на попечении находился большой детский приют, часть сестер пришла с жалобой к игумении на то, что некоторые монашествующие несут легкое послушание: поют на клиросе и учат детей... а другая [часть] должна заниматься физическим трудом в огороде. Мудрая матушка игумения немедленно согласилась с обоснованностью такой жалобы, и сразу же сделала коренные изменения: послала "аристократок" работать в огороде, а крестьянок направила преподавать детям в классах и на клирос. В огороде работа шла своим порядком, скот монастырский был подоен и накормлен, а вот преподавание оказалось более затруднительным. На этом "классовая революция" навсегда и закончилась" [126]. В середине 30-х гг. в обители воспитывалось 35 детей в возрасте от трех до восьми лет, где они получали подготовку для поступления в средние учебные заведения. За 20 лет через любящие руки сестер прошло около 500 детей [127]. В монастырской церкви служил о. Алексей, 25 лет отдавший Леснинскому сестричеству и продолжавший работать в Хопове. Сербским наместником монастыря был о. Паисий. Сама обитель содействовала возрождению женского монашества в Югославии. Достаточно сказать, что по прошествии некоего времени на югославской земле появились 32 женских монастыря и много маленьких, скромных, невидных обителей.

Как пишет епископ Амфилохий Радович, начальные сведения о сербском женском монашестве относятся к XI столетию и связаны с женским монастырем св. Пречистой Девы в Краине, на Скадарском озере. В XII и XIII вв. славится женский монастырь в Теплице. После поражения Сербии в ее борьбе с нашествием турок духовным и просветительским центром становится монастырь Любостинья, возглавляемый монахиней Евфимией, которой в ее просветительской работе оказывала деятельную поддержку царица Милица, в монашестве нареченная Евгенией. На рубеже XV и XVI вв. становится широко известным основанный преподобной матерью Ангелиной монастырь Сретенье. Во второй половине XVI и первой половине XVII столетия среди центров женского монашества упоминается расположенный вблизи городка Пожаревца монастырь св. Архангела Михаила, получивший известность своей школой для детей. Тем не менее женское монашество постепенно угасало, что стало особенно заметным с XVII - XVIII вв. Причины этого просты: в той части Сербии, где господствовали австрийцы, православие утеснялось (случалось, что женские монастыри приобретали совсем иную - порочную - известность), а там, где властвовали сластолюбивые турки, положение было не лучшим. Возрождение женских обителей началось в начале XX столетия на македонской земле (монастырь Калиште), а потом распространилось дальше. После первой мировой войны женское монашество получило деятельное подкрепление, благодаря уже упоминавшемуся прибытию из России насельниц, изгнанных из своих обителей [128]. Широкое распространение получила и практика привлечения русских преподавателей в духовные учебные заведения. Опыт, знания, искусство русских богословов служили православной сербской и русской молодежи, решившей посвятить себя пастырству.

Наибольшую известность по праву стяжал Богословский факультет Белградского университета, где преподавали Александр Павлович Доброклонский, Николай Никанорович Глубоковский, о. Феодор Титов. Но эти выдающиеся ученые, как писал с грустью В. А. Маевский, так и не были избраны на деканскую должность. Однако он забывал, что русские богословы не знали сербского языка. Было мучительно слушать лекции того же профессора Доброклонского, нещадно коверкавшего сербский язык, пока кто-то не догадался сказать: «Да говорите по-русски». После чего все пошло прекрасно. Все оживилось. Перед студентами появилась совсем другая личность. Тут следует сказать, что, вероятно, и некоторые сербы смотрели бы косо, если бы русская профессура стала «перебегать дорогу» национальным кадрам [129]. Из русских студентов богословского факультета - воспитанников сербской и русской профессуры - назову немногих тех, чьи имена мне удалось разыскать: Игорь Иванович Троянов, будущий пастырь в Швейцарии, Леонид Георгиевич Иванов, впоследствии архиепископ Чикагско-Детройтский и Средне-Американский Серафим, Иван Алексеевич Гарднер, автор книги "Богослужебное пение Русской Православной Церкви", Владимир Михайлович Родзянко, впоследствии епископ Американской Автокефальной Православной Церкви Василий, Лев Юрьевич Бартошевич, будущий епископ Женевский Леонтий. В Призренской Духовной Семинарии в разное время трудились на учительской ниве будущий митрополит Русской Православной Церкви Иоанн (Кухтин), профессор Круликовский, преподаватель церковного пения Степан Гущин. В Сремско-Карловацкой Духовной Семинарии св. Саввы преподавал известнейший богослов нашего времени, ныне прославленный в лике святых, архимандрит Иустин Попович. Там читали лекции о. Иоанн Сокаль, о. Василий Виноградов, о. Тихон Троицкий, о. Борис Волобуев, о. Нил Софинский, о. Борис Селивановский, о. Нил Малахов, Николай Дориомедов, Владимир Халаев, Федор Балабанов, Николай Акаемов, Владимир Розов, Сергей Муратов [130].

В Битольской семинарии в числе наставников были - архимандрит Николай (Карпов), Леонид Маслич, о. Иоанн Сокаль.

Преподавал там и о. Иоанн (Максимович), о котором протоиерей Урош Максимович писал в статье "Святой наших дней": "Его внешность не бросалась в глаза, но все-таки была немного особенная, Это был человек среднего роста с густыми черными волосами, которые покрывали плечи. Лицо его было без единой морщины с большими глазами, которые как бы выглядывали из волос. Бородой он еще не очень оброс. Нос его был прямой, а нижняя челюсть как бы втянута, что ему, отчасти, мешало при разговоре. Правая его нога была короче, и он носил удлиненный ботинок, который при ходьбе стучал... Часто он пользовался палкой. Таким он нам казался вначале, когда появился среди нас в школьном 1928 году. Никто не мог подумать, какая полнота Св. Духа в нем... обитала. Без сомнения, по Божьему Промыслу, он был необходим в то время Битольской семинарии, которая в своем интернате имела от 400 до 500 учеников. Многие стипендиаты жили в интернате до 4-го класса гимназии, пока им была дана возможность выбора или кончать семинарию, или идти в какую-нибудь другую школу, оставаясь стипендиатом. Таким образом, было много учеников разных школ, а всех больше - семинаристов. Было много албанцев, меньше русских и чехов. С утра до вечера гудело как в улье. Среди этих юношей и мальчиков стал работать этот святой человек, который подвигом, молитвами и теплотой христианской любви творил новых людей ... Охридский архиепископ Николай Велимирович часто заезжал в семинарию и разговаривал с преподавателями и учениками... Один раз при расставании обратился к небольшой группе учеников ... с такими словами: "Дети, слушайте отца Иоанна, он - ангел Божий в человеческом облике". Мы сами уверились, что это правильная его характеристика. Его жизнь была ангельской... Он питался только тем количеством пищи, сколько необходимо было для поддержания тела. Одежда его была скромная, а в постели он не нуждался. Комната его находилась в подвальном этаже, была с одним окном, без занавески, выходящим вглубь двора. В комнате был обыкновенный стол со стулом и кровать, на которую он никогда не ложился. На столе всегда лежало св. Евангелие, а на полке стояли богослужебные книги. Это было все. Во всякое время ночи можно было видеть его за столом, читающим Библию... Он желал привлечь учеников, чтобы больше всего обращали внимание на св. Евангелие, как источник всего богословского знания. Какие прекрасные объяснения он давал по предмету Пастырского богословия и истории Христианской церкви!.. Он был среди нас, как посланник Божий, которому определено работать на широкой ниве Его. Он честно совершил эту свою миссию в моем понимании" [131]. Именно в Сербии возникло и первое русское церковное сестричество, известное как Мариинское, где трудилось свыше 200 сестер. По желанию государыни Марии Феодоровны и с благословения митрополита Антония оно было открыто 30 декабря 1921 г. княгиней Марией Александровной Святополк-Мирской.

Вспоминая те далекие годы, Любовь Твердохлебова писала: "Эта организация давала возможность многим русским женщинам и девушкам, пережившим кошмарные и неизгладимые страдания Русской трагедии - найти душевное равновесие и духовное удовлетворение в работе при церкви... Ее [М. А. Святополк-Мирской - В. К.] многообразные труды ценили наши перрвоиерархи и архипастыри... Я помню ее горячее участие в построении Иверской часовни в Белграде, в устройстве бесплатных обедов для бедных русских эмигрантов, погибавших от нужды. Она посылала нас, сестер, на кружковый сбор, чтобы накормить и одеть неимущих. Направляла нас в больницы, чтобы навестить и помочь продуктами, нередко совершенно одиноким, потерявшим надежду на участие. Многих согрела ее ласка. Приходилось хоронить бездомных... Когда в силу обстоятельств разлетелся этот пчелиный улей сестричества, кн. Мирская продолжала служить Церкви в Женеве в постоянном общении с незабвенным еп. Леонтием, не теряя связи с младшими сестрами" [132]. Кроме благотворительной деятельности, сестричество активно занималось и сбором средств на храмовые постройки, в том числе и на упомянутую Иверскую часовню. Предыстория создания храма-часовни связана с устройством русского кладбища, где княгиня предполагала воздвигнуть простенькую часовню для отпевания усопших. Однако во время переговоров с городскими властями была получена весть о разрушении (в 1929 г.) Иверской святыни в Москве, построенной в 1669 г. (восстановлена в 1995 г.). Тогда и возникла идея о воссоздании (вместо кладбищенской) на братской сербской земле Иверской часовни [133].

Главный Совет Общества попечения о духовных нуждах (председатель А. И. Щербаков) выпустил обращение ко всем русским людям, где были и такие строки: "...Не стало молитвенной сени, куда в течении 3-х столетий люди всех положений и состояний, богатые и нищие, мудрецы и юродивые, простецы и вельможи, и сам Русский Царь - несли свои радости и горести, проливали слезы скорби и умиления... Вокруг Небесной Заступницы христианского рода, да объединятся все Русские люди, да позабудут они навсегда все свои ссоры и распри столь мелочные и столь ничтожные пред лицом общего нашего горя и нашего общего несчастья" [134]. Однако сбор необходимых средств для постройки затягивался. И когда княгиня, придя за благословением на постройку часовни к Владыке Антонию, рассказала ему, что собрана лишь десятая часть денег, митрополит, давая благословение, успокоил ее своеобразно: "Не беспокойся, соберут, русский человек дает на водку, но он дает и на Церковь" [135]. Возможно, кого-то покоробят эти слова, но Владыка никогда не терпел позы. Об этом писал и архиепископ Нафанаил (Львов), подчеркивавший неприязнь митрополита к фразе, к экзальтации, фальши [136]. Строителем часовни, в фундамент которой была положена и горсть русской земли, стал уже упоминавшийся здесь В. В. Сташевский. Пожертвования шли отовсюду, где жили русские люди. Они "посылали ценные вещи, зачастую составлявшие самую дорогую память для жертвователей: матери присылали ордена и разные предметы, оставшиеся от их убитых и умерших сыновей; вдовы - вещи мужей и даже обручальные кольца; сироты - вещи своих родителей" [137].

В 1931 г. она была открыта. В ее стенах с внешней стороны в особых нишах были помещены два больших образа: Святителя Николая - в память императора Николая II и Святителя Алексея - в память наследника Цесаревича. Внутри были собраны и святыни главных церковно-исторических центров России: в память Москвы - Иверская икона (список с Афона), в память Киева - икона Успения Божией Матери (из Иерусалима), в память Петрограда - копия образа Нерукотворного Спаса, что был в домике Петра Великого [138].

В крипте были помещены ящики с костями воинов, на полу разбросаны были артиллерийские снаряды, винтовки, медали и ордена погибших солдат. В этой усыпальнице нашел вечное упокоение митрополит Антоний, а позднее и его верный келейник о. Феодосий. Как и во многих братствах, задаче воцерковления православных русских была подчинена деятельность шестимесячных курсов по борьбе с безбожием (1937). Открытые по благословению митрополита Анастасия и при содействии председателя Российского Трудового Христианского Движения А. И. Лодыженского, они должны были дать людям «возможность приобрести необходимые познания и опыт борьбы против современного, порожденного коммунизмом безбожия» [139].

Их программа состояла из теоретического и практического разделов. Вначале слушателям преподавалось краткое богословие, история Церкви и христианской государственности, обществоведение, в частности, сообщались сведения по социализму, марксизму, коммунизму, демократии, славянофильству и западничеству. И уже после этого предлагались занятия по разбору и опровержению всех основных положений атеизма, равно как и по обоснованию и раскрытию положительного идеала христианского общежития [140]. Выступавший на открытии курсов Б. Р. Гершельман с пафосом подчеркивал, что "неверующая и неправославная Россия не может уже носить этого имени - это будет какая-то новая страна на развалинах России. Поэтому главнейшей задачей эмиграции является сохранение веры православной во всей ее чистоте и неприкосновенности, ибо только тогда она [Россия - В. К.] будет почитаться православной и будет источником возрождающейся силы" [141]. Из десятитысячной русской колонии в Белграде записалось на курсы лишь двести человек. Следует ли расценивать это как успех или неудачу, определить весьма сложно. Нужно лишь отметить что, кроме священнослужителей, к преподаванию были привлечены профессора П. Б. Струве, В. А. Машин, Щербаков. Дали свое согласие читать лекции профессора А. Ю. Вернер, В. А. Розов, А. П. Доброклонский, Г. А. Острогорский, Е. В. Спекторский, А. В. Соловьев [142]. В Русском Доме будущий архиепископ Аверкий (Таушев) по благословению митрополита Анастасия почти каждую неделю проводил для многочисленных слушателей беседы на избранную ими же тему - "О духовной жизни по учению Святых Отцев Церкви" [143]. Вопросы веры, единства и гармонии мира и Церкви горячо обсуждались и в русской молодежной среде - в религиозно-философских братствах св. Серафима Саровского, св. Владимира, о. Иоанна Кронштадского, св. Креста, в кружке студентов богословов им. св. Анастасия и св. Иоанна Богослова.

Здесь можно вспомнить cоюз им. преп. Сергия Радонежского. Этот религиозный кружок, о котором сведения чрезвычайно скудны, взял себе девизом слова Ф. М. Достоевского - «Неправославный перестает быть русским». «Мы настойчиво утверждаем, - отмечалось в программном документе Союза, - что самая главная и вместе с тем конкретная, реальная наша задача - быть православными. Мы настаиваем на том, что эта задача первая и более важная, чем всякая другая... И в частности: нельзя говорить о Царе неправославному человеку, потому что в его представлении Царская власть есть или абсолютизм или конституционализм или просто «образ правления»... наша национальная задача есть в то же время и прежде всего религиозная, упорная борьба с врагом в самом себе, в своем уме, душе, сердце, взглядах, привычках, и не ставши православными, мы не можем поднять знамя «России»... Мы не признаем возможности религиозного исцеления, так чтобы одновременно не устроялось наше национальное переживание... В основе нашего Союза лежит полное, цельное мировоззрение. Мы стали бы партией в тот момент, когда изменили бы нашей Вере, взяли бы от нее лишь часть. Все русские партии - это части некогда целого, которое определялось не политическими лозунгами, а мировоззрением, которым строилась Россия. Когда она созидалась, не было партий правых, левых, прогрессивных и пр. Было одно целое, ибо было одно мировоззрение православное и, вернувшись к нему, мы не можем быть партией - мы Союз православных людей. Мы не ведем борьбу с партиями. Как православие признает верным действительно верное и в протестанте и католике и магометанине и радуется тому, что в них есть верного и доброго, несмотря на ошибки в общем и главном, так и мы признаем все русское верное, где бы оно не было... Наш Союз собирает в себе людей, готовых отдать свои силы основной, центральной идее русского национального бытия, готовых окончательно и бесповоротно отдать их служению идее «Россия не может быть неправославной», «Неправославный перестает быть русским»... Наша задача - собирание русских людей, создание между ними внутреннего единства от Него» [144]. Сохранилось очень мало сведений о деятельности этой организации, чтобы можно было достаточно полно ее высветить и проанализировать. Замечу лишь, что в этом документе много декларативности и юношеского максимализма с его верой в «царский» путь России и отторжением «политики». Сам поиск гармонии веры и любви к Отечеству вообще был характерен для православной молодежи, настойчиво ищущей и находящей себя в «искривленном» политикой времени и пространстве.

ОГЛАВЛЕНИЕ
НАЗАД
ВПЕРЕД