Мир нес в Церковь жар неоконченных и нерешенных споров. Ревнителей православной веры и возрождения России в эмиграции было много, но еще больше - политиков и политиканов. Надо сказать и то, что среди сербских Владык были такие, которые считали, что русским незачем иметь в православной Сербии свою церковную организацию.

Все это не могло не стеснять деятельность Владыки Антония, вынужденного учитывать подобные настроения. Здесь надо добавить, что интеллигенция, повернувшаяся к Церкви, но не имевшая церковной подготовки, «засоряла» приходскую жизнь своими дрязгами. Сам митрополит, как было сказано в статье, опубликованной в «Православной Руси» без подписи, завидовал иерархам, оставшимся в Советской России под новой властью, гнавшей и гноившей их в тюрьмах и ссылках. Он ждал своей смерти, как «избавления от тяжкого креста» [145]. Сама Русская Церковь в Югославии нередко сталкивалась с привычками, которые, казалось бы, отнюдь не могли быть названы благочестивыми. Так, в 1932 г. было выпущено "Воззвание русской православной церковной общины в Белграде к русским людям, в рассеянии сущим", в котором указывалось на установившийся обычай устраивать "танцевальные вечера накануне воскресных и праздничных дней и даже во дни Великого поста". Ни с церковно-моральной, ни с русско-национальной позиции такие действия, подчеркивалось в "Воззвании ...", не могут быть оправданы никакими "гуманными целями" [146].

В эмигрантской прессе звучали призывы к подвигу, к очищению: «Проходит время кликушески-истерический завываний, серьезная пора требует серьезной настроенности, собранности, трезвенности, подготовки подвига, цельности духа. Вновь открываются перед взором, затуманенным было чадом интеллигентщины, незыблемые святыни Православия, проходит время выкриков и неистовых дионисически-интеллигенческих верчений, рассеивается болотный дух, болотный смрад эстетезированного интеллигентского хлыстовства... Мы поняли, что без религиозного основания, без основания Церкви нельзя строить и нельзя возродить народной жизни... Она выше всего, дороже всего, выше, конечно, и родного народа, она по ту сторону политики, выше страстей, выше житейской борьбы» [147], - так писал Николай Арсеньев в «Благовесте» за 1925 г. Несмотря на жажду «подвига», чисто церковная жизнь была расслабленной: интеллигенция с гораздо большим рвением предавалась политическим страстям и умозрительным рассуждениям, нежели религиозной жизни. У о. Иоанна (Шаховского) в его воспоминаниях есть такой характерный эпизод: «Я заметил и в Белой Церкви известную мне привычку русской интеллигенции и знатных (хотя бы и в прошлом) лиц опаздывать в храм; не говорю я о маленьком запаздывании, а об опоздании к Евангелию, даже к Символу Веры, после которого начинается Евхаристический Канон, главная часть литургии... Я решил воспользоваться забытым опытом ранней Церкви и поставил двух молодых людей в стихарях перед входом в храм, дав им инструкцию закрыть двери храма после «Верую» и никого в храм не пускать. Эффект мероприятия быстро объявился: за дверьми храма скопился целый сонм бывших сановников, пришедших, по обычаю, с большим опозданием и - не пропущенных в храм. Конечно, по началу было не мало обид на меня за это; но, воспользовавшись предлогом, я пояснил с амвона, что не я их обидел, а они обидели Церковь» [148]. Какие-либо комментарии здесь не нужны.

Говоря о Русской Церкви, политике и обществе, следует сказать об издательской деятельности, дающей представление о задачах и проблемах эмиграции в Югославии. Здесь широкую, если не скандальную, известность получил о. Иоанн (Шаховской). Его однофамилица, вдова князя Шаховского, урожденная княгиня Гагарина отдала в его распоряжение значительную сумму денег, скопленных ею на старость тяжким учительским трудом, и он стал выпускать книжку за книжкой, назвав свое издательство «Борьба за Церковь». «Я видел, - писал он, - что пастырю нельзя обойтись без религиозной литературы. Нужны живые слова уст, но личное общение с людьми всегда очень ограничено. Духовные же книги, или хотя бы листок, преодолевают время и пространство. Религиозная книга есть расширение (почти безграничное) пастырской любви и заботы о человеческой душе, пастырского присутствия в этой душе. Чрез печатное слово пастырь тысячу раз входит в дом и в сердце человека» [149]. Первая книга представляла собой перепечатку его религиозных статей из белградской русской газеты «Церковь и мир». В них иеромонах Иоанн, «вышедший только из «мира» и нашедший Церковь... открывал эту Белую, Христову Церковь на примерах жизни, истории и литературы» [150].

Потом Православно-Миссионерское Русское Зарубежное Подворье, как он именовал свое детище, стало выпускать и другие издания, в частности: «Из дневника о. Иоанна Кронштадского», «200 Глав преп. Иоанна Лествичника», «Пламень вещей» преп. Исаака Сирина, «Моя Первая Священная История», «Сборник для сознательного участия мирянина в богослужении» [151]. Начала издаваться и газета «Борьба за Церковь». Однако его деятельность вскоре вызвала нарекания председателя Архиерейского Синода. В своем письме от 16 марта 1931 г. митрополит Антоний резко писал: «Уже неоднократно в зарубежных газетах и в Ваших изданиях Вы рекламируете свою книго-издательскую организацию как Православно-Миссионерское Русское Зарубежное Подворье. В своих печатных органах пропагандируете издания YMCA- PRESS, осужденной Собором Архиереев и Архиерейским Синодом Русской Православной Церкви За Границей, возглавляемых мною... С получением сего, предлагаю Вам незамедлительно представить мне письменное... объяснение: с чьего разрешения и на каком основании именуете свою частную книго-издательскую организацию Православным Русским Зарубежным Миссионерским Подворьем и кто уполномочил Вас заведывать этой отраслью церковной Миссии. Впредь же предписываю прекратить в своих изданиях и в обиходе наименование Вашей организации Православным Миссионерским Русским Зарубежным Подворьем и именовать таковую просто церковным издательством при русской православной общине в Белой Церкви, из пределов коей круг Вашей деятельности, как Настоятеля ее (и только) не может выходить»[152]. 20 марта 1931 г. иеромонах Иоанн отослал владыке свое объяснение, в котором достаточно аргументированно изложил историю с названием издательства, подчеркнув, что он не покушался на «прерогативы синодальной или консисторской миссии» и двигало им лишь желание «создать именно Церковное, печатное Православное дело». Поэтому он и стал самостоятельно именовать свое издательство «Православно-Миссионерским». В ответе митрополиту подчеркивалось, сам Владыка санкционировал каждое издание, прежде всего высылаемое в его адрес[153]. Однако, пожалуй, самым сильным местом в его письме был сюжет, связанный с критической оценкой деятельности руководства Русской Церкви в стране, где нет забот «о духовных нуждах русских людей, живущих... в полной, ничем не прикрытой духовной нужде, - где как горько писал он, - не менее шести больших русских колоний могут иметь своего русского священника и хотят этого не один год, но не знают, как проявить инициативу, и ниоткуда нет поддержки их стремлению... люди - по несколько лет не исповедуются и не причащаются Св. Таин»[154]. В конце письма давалось обязательство не писать никаких рецензий на издания YMCA-PRESS, хотя, оправдывая свои действия, он обращал внимание митрополита на то, что внимание читателя концентрировалось не на названии издательства, а «на самые эти книги, глубоко православные и чрезвычайно нужные»[155].

О. Иоанн был во многом прав, но разве русские люди не могли ходить в Сербскую Церковь? Странно! И что это за инфантилизм в русских колониях? Та же пастырская школа могла бы поставлять священников для своих соотечественников. Думается, что он был слишком горяч, порицая «рутину и бездействие» своих начальствующих. Но в то же время не следует сбрасывать со счетов и мнение В. ?. Маевского, который писал: «Высшее управление Русской Зарубежной Церкви на культурно-просветительные вопросы огромной и разбросанной эмигрантской паствы обращало мало внимания. Причина этого - полная неподготовленность к этой работе иерархов в составе Синода, а также и служащих его канцелярии. Но, что всего печальнее: не желая (или не умея) сами проявлять здоровую инициативу в поисках путей для удовлетворения духовных потребностей эмиграции, - они, окружив тесным кольцом старца-митрополита [Антония - В. К.], не подпускали к нему дельных и знающих русских людей. Не подпускали авторитетных в церковно-просветительной работе лиц, которые всю свою долгую жизнь провели на ответственной церковной работе, получив предварительно высшее духовное образование. Таковыми были в Югославии: профессора - Глубоковский, Доброклонский, Титов, Троицккий, Шавельский, Розанов, Скворцов, член московского собора - прот. Вл. Востоков, Никольский, Спасский и большое число питомцев духовных академий и выдающихся церковных деятелей. Не привлекая их к синодальной работе, не пользовались их опытом и советами; замалчивали и отстраняли их проекты, докладные записки. Все находилось в руках неопытных людей, никогда ранее не занимавшихся церковными делами, случайно вошедших в узкий круг тесного окружения. Для примера укажем, что членами Епархиального Совета были: жандармский полковник и строительный инженер»[156]. В итоге для пастыря из Белой Церкви, остро переживавшего церковную смуту в Русском Зарубежье и порядки в митрополичьих покоях, выход из-под юрисдикции митрополита Антония был лишь делом времени.

Вскоре нашелся и повод. В 1931 г. состоялось вхождение русских православных приходов в Западной Европе под омофор Вселенского Патриарха. Последовавшее обращение к зарубежной пастве Владыки Антония от 15 марта было расценено о. Иоанном как «порывающее - теперь уже вероятно окончательно - всякую надежду на общение мира и Евхаристии между православным русским Зарубежьем». Объявляя 27 марта о своем выходе из юрисдикционного подчинения Владыке Антонию, он в резком тоне писал Владыке: «Под благолепной церковной внешностью Вашей православности сокрыт мертвящий дух книжнической бездейственности, столь страшный в наши дни»[157].

Более того, свои взгляды на состояние дел в Русской Православной Церкви За Границей он опубликовал в брошюре под громким названием - «Почему я ушел из юрисдикции митрополита Антония». Однако обвинительный тон через пару месяцев - при получении известия о призыве к миру Сообора архиереев - сменился на смиренный. В письме от 10 июня он уже спешил просить прощения «за резкий, оскорбительный для Вас тон моей брошюры» (но отнюдь не за содержание - В. К.) и обещал даже изъять ее из продажи158.

Но дело было сделано, и оставаться ему после всего случившегося было нельзя. Русская Церковь в Югославии лишилась проповедника Слова Божьего, а митрополит Антоний горячего слуги Церкви. Вспоминая свою прощальную встречу с Владыкой перед отъездом во Францию, о. Иоанн писал: «Никогда у меня не было такой простой, хорошей встречи с митр[ополитом] Антонием. Многих слов не понадобилось. Мы помолились, он прочел надо мной разрешительную от запрещения молитву, своей рукой написал мне канонический отпуск; подойдя к стене, он снял с нее свои золотые четки и, обняв меня, дал их мне. Они до сих пор со мной, как символ Христовой любви, охватившей тогда нас обоих»159. Разумеется, церковная издательская деятельность в Югославии не исчерпывалась трудами на этом поприще о. Иоанна. Начну с того, что с марта 1922 г. по 1 октября 1930 г. при Архиерейском Синоде издавался двухнедельный журнал «Церковные ведомости». Его редактор Е. И. Махароблидзе, по свидетельству В. А. Маевского, «не только сохранил, но и углубил свои русские связи и, невзирая на все трудности, поддерживал сношения со многими представителями епископата и духовенства в СССР... Этот журнал - неисчерпаемый и незаменимый источник материалов для трагической истории Русской Церкви за время большевиков»[160]. Скудость средств не позволяла Архиерейскому Синоду организовать сеть своих изданий. Хотя время от времени на свет и появлялись такие печатные органы, как «Церковная жизнь», «Церковное обозрение», однако какого-либо органа, связующего общество и Церковь, не было. Весьма популярной была газета «Царский вестник», редактор которой Н. П. Рклицкий охотно печатал статьи и материалы на церковно-общественную тематику. Весьма едко на издательскую тему прохаживался часто цитируемый здесь В. А. Маевский. В своих воспоминаниях он записывал: «Синодальная канцелярия издавала журнал «Церковная жизнь». Но издавала его без сотрудников, без руководящих идей. Редкие статьи преосвященных - на темы, интересные авторам, но совершенно не интересные читателям - разбавлялись сообщениями канцелярии и запутанными разглагольствованиями новоявленного «богослова» Лопухина, на которых, помимо их полной сумбурности, всегда лежала печать елейного уныния... Никакого осведомления, никаких злободневно-церковных вопросов, никакого движения мысли - в синодальном журнале вообще не существовало... От времени до времени сон синодальной канцелярии и ее журнала прерывался, и тогда раздавался замогильный голос о «Святой Руси». Но затем снова все затихало и только скрипели перья, стучала старенькая машинка и разрастался архив в доказательство того, как живое церковное дело можно задушить в ворохе ненужных бумаг»[161]. В сущности, многое здесь зависело от русского общества, а если быть более точным - от денег, которых, как всегда, не хватало. Но пастырское благословение на любые начинания в издательском деле, когда речь шла о возрождении православной России, следовало незамедлительно. Живым подтверждением может служить сюжет, связанный с появлением на свет «Русской Матицы». Она возникла в 1924 г. как национально-культурная организация, которая своей задачей считала сближение «в общей любви к своей национальной культуре, ее традициям и ценностям многих, кого разделяют политические и личные разногласия»[162]. Именно христианство, как колыбель родной культуры, должно было быть полем примирения, надежды и любви. В 1925 г. новая организация с ее председателем А. Д. Билимовичем выпустила свой первый номер журнала «Благовест». На обложке сборника под заголовком «Наши задачи» редакция писала: «Искать путей к религиозному и национальному возрождению. Прояснение подлинного лика Православной Руси в сознании русских людей. Утверждение традиций русской культуры. Осведомление о ходе и росте национального движения. Установление связи между прошедшим, настоящим и будущим. Объединение национальных литературных сил». Чуть ниже печаталось следующее: «Спасение России в духовном и жизненном преодолении большевизма, в моральном очищении, в отречении от атеизма, анархизма, коммунизма, в утверждении православия, государственности, национализма, в обретении мудрости, терпения и любви и в соединении всех».

Немудрено, что митрополит Антоний в своем письме «Благовесту» писал: «От души приветствую те задачи прояснения нашего религиозно-национального самосознания, которые поставила себе редакция. Сердце русского интеллигента теперь возвращается к своей Церкви, к своей родине, и своему царю. Однако полуторавековое блуждание нашего общества в чуждых России дебрях мысли и чувства настолько отдалили его сознание от своей вековой веры и священной родины, что, устремившись к ним душою, общество успело забыть те основы, те понятия или догматы, которыми жили наши предки, которыми живет сознательный христианин. Выяснять эти основы, доказывать истинность, разумность и святость наших верований религиозных и наших патриотических идеалов, является насущной потребностью русского общества вообще и современной минуты его жизни в особенности»[163].

Русских иерархов, священников, политических деятелей, ученых объединяла любовь к отечественной истории. Так, в связи с празднованием в 1929 г. дня памяти святого Владимира был издан в Белграде солидный труд, скромно озаглавленный - "Сборник в память святого равноапостольного князя Владимира". В числе авторов были: митрополит Антоний ("Всенародное новое прославление Святого Равноапостольного Великого князя Владимира"), профессор Е. Спекторский ("Св. Владимир и русская культура"), М. А. Георгиевский ("Дело св. Владимира"). В весьма интересном и живом предисловии, напоенном духом преданий, с одной стороны, и современной жизни, с другой, подчеркивалось: "Многие писатели земли русской лучше и глубже понимали Россию, издали глядя на нее. Так и нам на чужбине в праздновании дня св. князя Владимира, в его русском православном образе, открылись с особой яркостью и полнотою сущность и пути духовно рожденного им русского народа... Почтить память св. Владимира - это значит идти его путем так, как прошел его он. Для этого нужно прежде всего понять его путь и затем идти по нему в его духе и настроении... В тяжелом испытании нам открылось, что мы потеряли путь русского народа. Дети св. кн. Владимира разрушили его дом. Видя и чувствуя надвинувшееся зло, но смутно сознавая его сущность, мы начали с ним неравную борьбу и, борясь, мы отступили за пределы России. У нас нет нашего дома... Организация общественной жизни русского народа настроена сейчас на началах борьбы со Христом. Царствует "князь мира сего" и этот кесарь, собирая свое кесарево, обращает его на борьбу с Богом. Русская действительность так далека от православного идеала отношений государства и Церкви, что осуществление принципов этого идеала, даже не очень слабым людям, кажется невозможным... Начинают соблазнять не русские и не православные идеалы. Зарождается стремление найти новые принципы общественной жизни, которые хоть отчасти освобождали бы от тяжести укора совести... Св. кн. Владимир властно зовет нас к подвигу признания вечного значения Церкви и построения всей жизни, частной, семейной, общественной, государственной на принципе признания этого Ее значения"[164].

Однако для многих святая Русь осознавалась как культурно-исторический феномен, отдаленный во времени и пространстве. Оставалось лишь непреходящее чувство гордости за свою русскость, любовь к Отчизне, роду, родине. Е. Спекторский писал: "От Владимира святого пошла не только русская эстетика, но и русская этика. Чем тревожит эта этика не только русского, но и познакомившегося с нею западного человека? Тем, что она заставляет, сурово совесть допросив, с отвращением читать жизнь свою. Тем, что она, не довольствуясь удобными и благополучными мерилами поведения и идеалами технического благоустройства, требует от человека святости как действительного, а не воображаемого только исполнения христианского долга и христианского призвания. И в этом отношении основоположником был князь Владимир, ставший святым не только потому, что он повторил равноапостольное дело Константина и Елены, а потому, что, принявши "закон крестьянский", он переродился... Прежняя варяжская Русь становится Святой Русью, для которой, как выразился Хомяков, "возможна только одна задача: сделаться самым христианским из человеческих обществ"... Такая Русь умеет преодолевать сословные, племенные и национальные перегородки, ибо она отзывчива и к близким и к дальним и для нее все равны, поскольку они едины во Христе"165. Как остроумно заметил Е. В. Саблин, «оттого, что Русью владели татары, она не стала Татарией, не стала она и СССР... Правительство, извините, сволочное, но Россия на месте и никуда она не исчезла и не исчезнет»[166].

Самое странное, что видный политический деятель эмиграции В. А. Маклаков заподозрил в праздновании памяти св. Владимира скрытый антисемитизм, ограничение русской культуры узко национальными рамками [167].

Свое изумление подобной постановкой вопроса выразил председатель правления Российского общественного комитета в Польше С. Л. Войцеховский в своем ответном письме к руководителю Совета послов: «Вы пишете, что не понимаете, какие начала связаны с именем св. князя Владимира, и спрашиваете, не есть ли это скрытый антисемитизм. Не могу говорить от имени Комитета, но скажу от собственного имени, что меня этот вопрос удивил. В чем связь между тем или иным отношением к евреям и именем основоположника христианства на Руси? Это имя, которое Российский общественный комитет в Польше признает символом русской культуры, свидетельствует о том, что исходной точкой развития русской культуры было принятие Русью православия, говорит о том, что русской культуре свыше 1 000 лет, и, не умаляя значение «солнца русской поэзии в истории русской культуры, указывает, что корни этой культуры глубже и шире, чем обычно думают те, кто считает Пушкина «патроном» русской культуры. Таким образом, борьба за начала, представленные именем св. равноапостольного князя Владимира, есть борьба за подлинную культуру против той поверхностной полукультурности, которой грешили верхние слои русского народа в последние десятилетия перед революцией. Если говорить о политических выводах, которые можно сделать из признания св. князя Владимира основоположником русской культуры, то на первое место выдвигается отрицание украинского сепаратизма, ибо св. Владимир был князем Киевским и напоминание о нем свидетельствует о том, что культура, которой он положил начало, есть культура всей Руси, - от Карпат до Тихого океана, - а не только культура императорского Петербурга, представленная Пушкиным»168. Хотя и в неуклюжей форме, Маклаков признал, , свою ошибку, оправдавшись тем, что «антисемитизм сейчас в исключительной моде и что естественно христианство противополагать иудейству»[169]. В 1938 г. русские люди в Югославии торжественно отметили 950-летие крещения Руси. Этому историческому событию был посвящен специальный "Владимирский сборник" со статьями видных ученых. Как подчеркивал И. И. Лаппо: "Держава Владимира Святого, его "Россия" заложила основы национального и конфессионального единства всех восточных славян, как славян русских. И это сохранило свое значение не только для того времени, когда они были лишь племенами, но и для того, когда они сложились в три ветви русского народа - Великороссов, Малороссов и Белоруссов"[170].

Русская Церковь сохранила и старую добрую традицию, устраивая на югославской земле православные братства: Благовещенское Православное Русское приходское братство в г. Новый Сад, братство преподобного Серафима, братство Святого Креста, Братство в память о. Иоанна Кронштадского.

Не имея подробных сведений об их деятельности, остановлюсь здесь на братстве Святой Руси им. св. Владимира. Учрежденное в начале 30-х годов и руководимое митрополитом Антонием, оно должно было объединить "все русские национальные организации на общей единой основе - Православной вере". Отделы братства формировались во всех епархиях и миссиях Русской Православной Церкви За Границей.

Владыка Антоний наивно полагал, что оно сможет ликвидировать раздоры в эмигрантской среде, но этот грандиозный замысел явно не удавался. Один из современников писал, что так называемое "Владимирское движение" провалилось из-за того, "что не было создано надлежащей духовной школы, не подготовлены кадры духовенства", "не были найдены пути к духовным стремлениям эмиграции"[171]. Иными словами, язвы, разъедавшие эмиграцию, были весьма застарелыми, а лечение словесными «припарками» не помогало. И тем не менее идеал Святой Руси рождал в сердцах сочувствие. Главный совет братства в соответствии с задачей по разработке и распространению идеи церковно-народного идеала Святой Руси проводил свою линию через лекционную работу. Был разработан и читался курс лекций на общую тему "Идея Святой Руси и современные общественные течения". Лекторы выступали с такими докладами, как "Церковь и человек", "сущность идеи монархизма", "Св. Русь в истории России". Ряд лекций был посвящен тогдашним общественным течениям и организациям (фашизм, младороссы, Союз нового поколения) и их оценке с точки зрения идеи Святой Руси [172].

Но, увы, это была все же не та деятельность, не тот размах. Как писал В. А. Маклаков в 1934 г. Е. В Саблину: «Мы, как евреи в рассеянии, которым нужно только одно - прошлого не забыть и себя не потерять... в течение 17-ти лет мы все время катимся вниз со ступеньки на ступеньку»[173]. Но, разумеется, не все так думали. Некоторые создавали грандиозные планы по объединению русской эмиграции. Здесь можно вспомнить записку некоего Б. Петровича - «Всероссийский Национальный Центр как прототип русской национальной власти», разосланную в 1938 г. многим активным деятелям русской эмиграции. Согласно проекту в новый «Всероссийский надпартийный центр русской национальной мысли и действия» должны были входить: четыре представителя от Всероссийской Православной Церкви; четыре - от Дома Романовых; восемь наиболее авторитетных деятелей эмиграции, таких как Архангельский, Деникин, Абрамов, Драгомиров, Краснов, Коковцев, Маклаков, Саблин, Нератов; восемь человек, «выделившихся в годы эмиграции жертвенной любовью к отечеству и особо полезной деятельностью», например, генералы -Головин, Шинкаренко, Кислицын, Туркул, профессора -Карташев, Новиков, Семенов, Солоневич, Тхоржевский; восемь офицеров - от представителей участвовавших в гражданской войне боевых корпусов Русской Императорской армии; восемь представителей - от добровольческих дивизий; восемь - от русской национальной печати; восемь - от русской науки, литературы и искусства; двадцать человек - от общественно-политических организаций или партий; двадцать четыре - из стран русского рассеяния по определенной квоте. Итого - сто человек [174].

Однако этот план весьма критично оценивался тем же В. А. Маклаковым, едко замечавшим, что «если даже церкви не сумели объединиться», то «сейчас русскую эмиграцию разделил вопрос международный», т. е. отношение к событиям в Германии175. Не является большим секретом, что многие русские эмигранты в Югославии поддерживали приход Гитлера к власти и идеологические установки национал-социализма. В личности вождя германской нации видели своеобразное орудие возмездия "мировому масонству", отождествляемому с "безбожным большевизмом".

Отношение возглавителей Русской Православной Церкви За Границей к политике Адольфа Шикльгрубера было неоднозначным. Так, незадолго до своей кончины Владыка Антоний заявлял: "Я далек от международной жизни и не знаю современных вождей Германии: тем не менее я не враг Германии, а совершенно наоборот"[176]. Расшифровке этой фразы может помочь заявление редакции газеты "Царский вестник", являвшейся полуофициозом Владыки. Там подчеркивалось, что они "приветствует идею о необходимости сближения, но... при условии, чтобы немцы оставили свой традиционный взгляд на русский народ, как на подлежащий уничтожению этнографический материал, годный лишь для удобрения немецкой культуры"[177]. Как известно, история не терпит условного наклонения и расставила все точки над i, что произошло при митрополите Анастасии. Наиболее яркий и общеизвестный пример - благодарственное письмо Архиерейского Синода, подписанное митрополитом Анастасием, к рейхсканцлеру Германии в связи с постройкой им большого православного храма в Берлине.

Позволю себе привести выдержки из этого документа еще не ушедшей эпохи: «Когда мы взираем на наш Берлинский Соборный храм, ныне нами освящаемый и воздвигнутый благодаря готовности и щедрости Вашего Правительства после предоставления нашей Св. Церкви прав юридического лица, наша мысль обращается с искренней и сердечной благодарностью, прежде всего, к Вам, как к действительному его создателю. Мы видим особое действие Божьего Промысла в том, что именно теперь, когда на нашей Родине храмы и святыни попираются и разрушаются, в деле Вашего строительства имеет место и создание сего храма. Наряду со многими другими предзнаменованиями и этот храм укрепляет нашу надежду на то, что и для нашей многострадальной Родины еще не наступил конец истории и что Повелевающий историей пошлет и нам вождя, и этот вождь, воскресив нашу Родину, возвратит ей вновь национальное величие, подобно тому, как он послал Вас германскому народу. Кроме молитв, возносимых постоянно за главу государства, у нас в конце каждой Божественной Литургии произносится еще и следующая молитва: «Господи... освети любящие благолепие дома Твоего, Ты тех воспрослави Божественною Твоею силой...» Сегодня мы особенно глубоко чувствуем, что и Вы включены в эту молитву. Моления о Вас будут возноситься не только в сем новопостроенном храме и в пределах Германии, но и во всех православных церквах. Ибо не только один германский народ поминает Вас с горячей любовью и преданностью пред Престолом Всевышнего: лучшие люди всех народов, желающие мира и справедливости, видят в Вас вождя в мировой борьбе за мир и правду. Мы знаем из достоверных источников, что верующий русский народ, стонущий под игом рабства и ожидающий своего освободителя, постоянно возносит молитвы к Богу о том, чтобы Он сохранил Вас, руководил Вами и даровал Вам Свою всесильную помощь. Ваш подвиг за германский народ и величие германской империи сделал Вас примером достойным подражания, и образцом того, как надо любить свой народ и свою родину, как надо стоять за свои национальные сокровища и вечные ценности»[178]. Какие-либо комментарии здесь не нужны, скажет кто-то. Но в том-то и дело, что забывается одно - для многих, живших в том времени людей, Гитлер был строителем нового порядка в Европе, новым цезарем, призванным историей и Провидением. И митрополит Анастасий, как подчеркивал Владыка Василий (Родзянко), «еще не понимал Гитлера и наперед не мог знать, что он будет делать»179. Однако не все были так непрозорливы. Вот, что писал М. Курдюмов (псевдоним М. А. Каллаш, выступавшей на стороне митрополита Сергия) в 1938 г. в издаваемом братством преподобных Сергия и Германа журнале «Утренняя заря»: «Перед лицом тяжких потрясений, выпавших на долю нашей Родины, Вы и все солидарное с Вами эмигрантское духовенство карловацкого толка, вместо духовной борьбы со злом и сугубого христианского подвига, стали на путь политических происков и партийных расчетов. Отрекаясь от Великого Креста, ниспосланного Богом Русской Церкви, уклоняясь от очистительного «огненного испытания», Вы прибегаете к защите... чужеземного меча и не благодатную силу Христову, а этот меч призываете «на помощь» русской земле. Неужели Вы до конца уже забыли, что истинное благолепие дома Божия созидается не из камней и внешних украшений, а подвигом нелицемерной веры и чистой молитвы? Ваше намеренное неведение неужели простирается до такой степени, что Вы не желаете понять, в каких расчетах построен германским правительством этот собор именно для Вашей карловацкой группы, которая, именуя себя «зарубежной православной церковью», в действительности является лишь замаскированной политической партией?.. Но самым чудовищным заявлением Вашего обращения является Ваше поистине преступное лже-свидетельство в солидарности с Вами верующих людей в России»[180].

Боль и тревога автора понятны. И все же недоумеваешь, почему потом, в годы второй мировой войны, митрополит Анастасий не поднял своего голоса против чинимых гитлеровцами зверств на оккупированных территориях.

Протоиерей Г. Граббе - впоследствии архиепископ и главный идеолог Русской Православной Церкви За Границей - писал, что в довоенные годы фюрер "не проявил себя гонителем религии", а митрополит Анастасий "стоял перед фактом реальной помощи германского правительства в виде издания закона о нашей епархии и постройки нашего собора... Событие освящения собора в особых граматах прославили Антиохийский Патриарх и Афонский архиепископ. Сербский Патриарх прислал своего представителя, а Варшавский митрополит пожертвовал иконостас. Болгарская Церковь - тоже сделала значительное пожертвование. Естественно было выразить благодарность правительству... Итак, если в 1938 г. митрополит Анастасий благодарил Гитлера за построение Берлинского собора, то в 1943 г., во время войны, на церковном совещании в Вене... приветствие Гитлеру уже не посылалось, а германским властям был подан составленный от лица нашей Церкви меморандум с протестом против их политики в отношении привезенных немцами русских рабочих"[181]. Сам митрополит Анастасий в 1946 г. в своем Послании к русским православным людям подчеркивал, что «никакого благословения на разгром и захват России - Синод, конечно, не давал. Также неверно заявление Патриарха [Алексия I - В. К.], будто руководители церковной жизни русской эмиграции совершали публичные молитвы о победах Хитлера. Архиерейский Синод никогда не предписывал таких молитв и даже запрещал их, требуя, чтобы русские люди молились в это время только о  с п а с е н и и  Р о с с и и»[182].

Здесь можно сказать еще раз, что русский язык - могуч, великолепен и разнообразен. И небольшое добавление для тех, кто сомневается в этом. На Архиерейском совещании в Вене, созванном по инициативе Высокопреосвященного Серафима (Ляде), митрополита Берлинского и Германского и Среднеевропейского митрополичьего округа, в октябре 1943 г. была принята резолюция, в которой, в частности, говорилось об «установлении молений о помощи Божией для освобождения Родины от большевистско-коммунистического ига»[183]. Это уже потом, в 1947 г., тот же самый владыка Серафим в беседе с протоиереем А. Закидальским говорил: «Жить мне осталось недолго. На сделки со своею совестью мне уже идти нельзя. Патриарха [Алексия I - В. К.] я считаю вполне законным и каноническим. Одной ногой я стою уже в могиле. Православие принял по убеждению... Теперь, перед смертью, моим желанием является умереть в мире с русской православной церковью. Анастасий о моих настроениях знает и поэтому всеми силами старается меня из Синода выгнать. Рано или поздно, между нами разрыв наступит... Если мне почему-либо не удастся войти в юрисдикцию Патриарха Московского, тогда я войду в подчинение Патриарха Вселенского. Против Православной Русской Церкви, против Русского народа я никогда не выступал. Если выступал, то только против коммунизма»[184]. Сложностей в восприятии России было предостаточно. В 1934 г. в своем слове при посвящении его во епископа Шанхайского иеромонах Иоанн (Максимович) сказал: "И за пределами Руси мы не перестаем быть ее сынами. Изгнанные из земного Отечества, мы продолжаем быть духовным стадом святителей Петра, Алексия, Ионы, Филиппа и Гермогена. Мы остаемся частью Русской Церкви, страдающей и гонимой, облитой кровью священномучеников Владимира Киевского, Вениамина Петроградского, Гермогена Тобольского, Митрофана Астраханского, Андроника Пермского и бесчисленного множества других новых священномучеников и мучеников. Заветы их - святыня наша, которую мы должны сберечь до того времени, когда Богу угодно будет явить силу Свою и возвысить род христиан православных. А до тех пор мы должны пребывать в духовном единстве с гонимыми, молитвою укрепляя их"[185]. Прекрасные слова! Но ведь многие гонимые, страдающие по тюрьмам, мучимые во множестве расплодившихся по России "лагов", убиваемые в безвестности православные люди поминали митрополита Сергия. Известны имена ряда иерархов, возвратившихся в Московскую Патриархию. Знакомы и те, кто остался верен заветам Высокопреосвященных Антония и Анастасия. Этот крепко завязанный Гордиев узел распутать трудно. Но можно попытаться по крайней мере обозначить позиции архипастырей. Итак, те, кто вошел под омофор Московского Патриархата. Вспомним здесь епископа Вениамина (Федченкова). По определению Н. М. Зернова это был «самородок, хотя и не интеллектуал, зажигательный оратор, прекрасный регент, поэт, иконописец»[186]. Сюда же присоединим характеристику, данную митрополитом Евлогием: «Его повышенная эмоциональность и воодушевление идеалом монашества оказывали на студентов [Свято-Сергиевского Богословского института - В. К.] благотворное влияние; в их среде возникали духовный подъем, высокая религиозная настроенность. К сожалению, эта же повышенная эмоциональность обусловила и некоторые отрицательные черты епископа Вениамина: непостоянство, шаткость, противоречие в решениях и поступках. На него нельзя было положиться. Как-то раз я это высказал ему. «Вы мне не доверяете?» - спросил он. «А доверяете ли вы себе сами? Поручитесь ли вы за то, что будете говорить и делать через один - два года?» - в свою очередь спросил я. Епископ Вениамин промолчал. Через год он покинул институт, увлеченный созданием какого-то прихода в Сербии (в Белой Церкви), потом охладел к нему, вновь вернулся к нам, а спустя два года опять нас покинул и перешел в юрисдикцию митрополита Литовского Елевферия, т. е. Москвы»[187].

Горение и метания владыки Вениамина отчетливо видны в его дневниковых записях. В одних он признает правоту позиции епископов во главе с митрополитом Антонием, в других склоняется все чаще на сторону Владыки Сергия. В сущности, шел процесс развития. «Можно признать любую власть, - писал он в Белой Церкви, - и быть «ниже» ее («человекоугодничая»), и наоборот, стоя на другом, мироотреченном христианском воззрении, всякий будет стоять «выше» ее, третьи же будут без вины злобиться, не имея сил ни стать выше, ни желая подчиниться неприемлемой власти (живоцерковники, православные, белые, индифферентные или не понимающие сути борьбы)»[188]. Следует заметить, что сторонники «Живой Церкви» даже очень хотели подчиниться новой власти. Да и смешение «православных» с «белыми» и пр. в высшей степени грубо, хотя основная мысль автора - позднее активно принявшего советскую власть, молившегося за нее, - ясна. Умеренные, стоявшие в стороне от политической деятельности. К их числу можно отнести Владыку Иоанна (Максимовича), который говорил о. Владимиру Родзянко, что если ему «кто-нибудь докажет, что клятвопреступление не грех, тогда может быть я не вернусь в Зарубежную Церковь, но я давал присягу на верность митрополиту Антонию». И в ответ на слова своего питомца: «Владыка, я не могу бросать камнями в Русскую Церковь», он сказал - «Господь с тобою, я сам на каждой проскомидии поминаю Патриарха Алексия. Он там делает все, что может, я здесь делаю все, что могу. Я не кричу. Я просто молюсь. У нас не юрисдикция над евхаристией, а евхаристия над юрисдикцией»[189]. Крайние, куда входил митрополит Анастасий. В его завещании (1957 г.) есть такие строки: "Что касается Московской Патриархии и ее иерархов, то поскольку они находятся в тесном, деятельном и доброжелательном союзе с советской властью, открыто исповедающей свое полное безбожие и стремящейся насадить атеизм во всем русском народе, то с ними Зарубежная Церковь, храня свою чистоту, не должна иметь никакого канонического, молитвенного и даже просто бытового общения, предоставляя в то же время каждого из них окончательному суду Собора будущей свободной Русской Церкви"[190]. Все это деление крайне узко и схематично, но тем не менее именно пересечение и переплетание церковности и политики на эмигрантской почве и дает понимание, как и кем завязывался Гордиев узел. Политика в ее широком понимании проникала повсюду, в том числе и в зародившееся в Югославии русское христианское молодежное движение, впоследствии распространившееся по всему Российскому зарубежью. Его начало было связано с деятельностью небольшого кружка, возникшего в 1921 г. из русских студентов Богословского факультета Белградского университета и ставшего ядром будущего Свято-Серафимовского братства (1925 г.), в котором возникло два течения. Представители одного больше интересовались вопросами аскетики и молитвы, сторонники другого - православной культурой и миссионерскими задачами христианства. Эта своеобразная разноплановость шла только на пользу, обогащая жизнь кружка и давая материал для дискуссий, обмена мыслями. В число "кружковцев" входили уже упоминавшийся ранее Михаил Борисович Максимович, Леонид Алексеевич Гринченко, Константин Эдуардович Керн. О К. Э. Керне - потомке шведов - его друг Н. Зернов писал: "Эстет и поклонник Блока, он был в то же время славянофилом, отвергавшим Запад и прихотливо соединявшем в себе романтизм с трезвенностью православной церковности"[191]. Потом, много позднее, после войны, уже принявший монашество с именем Киприан (1927), он говорил: «Я очень далек от событий, не читаю газет никаких, не слушаю радио и не интересуюсь современностью. Скажу словами моего любимого Леон Блуа: «Я не современник и никогда не был у себя дома»[192]. Ряд членов кружка стали впоследствие видными иерархами: в их числе были архиепископ Чикагский и Детройтский Серафим (Иванов), епископ Женевский Леонтий (Бартошевич), епископ Западно-Европейский Константинопольского экзархата Кассиан (Безобразов).

Ревностным членом кружка был и П. С. Лопухин. По словам близко его знавшего Г. Граббе, "он умел вдумываться в мысль своего собеседника и при внешней гордой независимости имел дар кротости и смирения, который давал ему эту замечательную способность усваивать первоначально непонятную ему правду в словах своего собеседника"[193]. Прекрасная характеристика! Но это говорил единомышленник. Владыка Василий (Родзянко), тоже большой друг Лопухина, дал ему несколько иной портрет: «Есть лица, для которых на английском языке есть характерное слово - controversial... Таких как он людей оппоненты называли «нашими новыми староверами», «старообрядцами» заграничного происхождения... П. С. Лопухин, Н. П. Рклицкий, Г. П. Граббе «мыслили в стиле и духе Св. Синода петербургского периода, забыв, что надо иначе. Синодалы утверждали: «Мы центр, все должны нас слушать»[194]. Говоря по сути, они стремились осуществлять своеобразный партийный надзор и контроль в Сремских Карловцах. И масла в огонь внутрицерковной борьбы подливали именно «синодалы», стремившиеся быть «правее» своих владык.

На собраниях кружка бывал и митрополит Антоний. Там выступал крупный богослов архиепископ Полтавский Феофан (Быстров), читал лекции епископ Челябинский Гавриил (Чепур), сочинитель духовной музыки и большой эрудит. Одним из первых прочел свой доклад В. В. Зеньковский на тему "Причины русской революции". По его мнению, одна из них заключалась в "стеснительной опеке Церкви самодержавием, лишавшей верующих свободы и самостоятельности. Многие поэтому... смотрели на Церковь, как на послушное орудие в руках правительства и отпадали от христианства. Это отчуждение от Церкви, особенно молодежи, способствовало росту революционных настроений и подорвало жизненные силы империи"[195]. Да и в эмиграции, как уже подчеркивалось, шла своя борьба - где-то это была простая политическая грызня между различными группами, не успевшими свести счеты еще со времен 1905 г., где-то шел разноуровневый поиск будущего Вертограда. В сущности, интеллектуальная эмиграция продолжала биться над тремя вопросами: кто мы, куда идем, кто виноват? Как правило ответы были или до обидного традиционно ясными и простыми или тонули в трясине многословия. Свой путь разрабатывала и православная студенческая молодежь, создавшая свое движение. Вот как пишет об этом Н. М. Зернов, повествуя о 3-м съезде студенческого движения, собравшегося в сентябре 1925 г. в Хопове: «Хозяева съезда - студенты братства Серафима Саровского из Белграда - высказались за подчинение всего движения контролю епископата и предложили организовать православные братства везде, где существуют студенческие кружки», его участники были «твердо убеждены, что православные братства быстро распространятся во всех слоях русской эмиграции, и что новообращенная интеллигенция и епископат, представленный Карловацким Синодом, будут плодотворно сотрудничать.

Безоблачная атмосфера Хоповского съезда продолжалась недолго. Следующее лето принесло с собой приближение бури. Причиной послужили неожиданное осуждение Собором русским епископов в изгнании протестантских организаций, помогавших Русскому студенческому движению. В июне 1926 г. епископы обнародовали постановление, объявившее американские интерконфессиональные организации враждебными Православной Церкви, и в своей основе масонскими... Решение это - результат увеличившихся разногласий между двумя направлениями внутри Русской Церкви. В то время, как представители одного из них, возглавляемые С. Н. Булгаковым, Н. А. Бердяевым, А. В. Карташевым, В. В. Зеньковским и другими, провозглашали всемирную миссию Русской Церкви, освободившуюся, наконец, от контроля светских властей, другие с возрастающим упорством настаивали на возвращении к старым порядкам и с нескрываемой враждебностью следили за установлением дружеских связей между Православной Церковью и западным христианством»196. Дадим слово и «архаистам», которых о. Иоанн Шаховской обвинял в так называемом старообрядчестве. Один из них резко писал: «Да, я, милостию Божиею, и братия наша, в лучшем смысле этого слова, действительно старообрядцы, для которых учение Отцов - все... но реформаторства, неохристианства, христианства американского, для которого нет границы и между баптистом, и между адвентистом, и проч., и проч., христианства, проповедуемого в имковских кружках Парижа, мы отрицаемся, как ереси, и анафематствуем»197.

В сентябре 1927 г. руководство студенческого движения получило письмо от братства преподобного Серафима Саровского, извещавшее о своем решении выйти из РСХД. Но идеи продолжали жить в умах молодежи. Как продолжал Н. М. Зернов: «Вожди интеллигенции и их молодые последователи видели в Церкви динамическую силу, призванную преобразовать русскую социальную и культурную жизнь. Они верили, что эта задача выполнима только в атмосфере полной свободы и при условии, что все творческие силы человека будут использованы им с помощью благодати Святого Духа, во имя славы Царства Божьего. Эти стремления и идеи оказались неприемлемыми для консервативно настроенной части духовенства и мирян. Для них церковь - место совершения таинств и божественных служб, хранительница православных обрядов. Они мечтали о восстановлении самодержавия, которое, по их мнению, единственное могло обеспечить нормальную церковную жизнь. Идеи... интеллигенции их не интересовали, они не желали делиться с Западом сокровищами православной духовности. Они жаждали вернуться на родину и увидеть ее такой, какой она была до революции»[198]. Свои методы работы студенчество заимствовало от Всемирного Христианского Союза молодых людей. В Сербии это движение большого развития не получило и центр его переместился в Париж. Возможно, что причиной сдержанности руководства Русской Церкви в Югославии по отношению к Движению была приписываемая ему связь с YMCA, которую считали причастной к масонству [199]. (YMCA - Young Men's Christian Association - Христианский Союз Молодых Людей. Общеизвестно, что эта экуменическая организация с ее идеей универсализма была близка к «вольным каменщикам».) Следует заметить, что тема масонства оживленно дискутировалась в эмигрантской среде. Представители Русской Православной Церкви За Границей были солидарны в резко отрицательной оценке этого феномена с Высшим Монархическим Советом (создан в 1921 г. под председательством Н. Е. Маркова с ориентацией на реставрацию монархии). Кстати, именно Марков направил 8 октября 1924 г. письмо в Сремские Карловцы о необходимости издания пастырского послания, предостерегающего от вступления в масонские организации. Реакция была, как и следовало ожидать, самой благожелательной. В октябре того же года Собор архиереев Русской Православной Церкви За Границей постановил обратиться к пастве с соответствующим постановлением [200].

Развернутая критика масонства была дана в 1932 г. в окружном послании Собора ко всем чадам Церкви, где оно определялось как "тайная интернациональная мировая революционная организация борьбы с Богом, с христианством, с Церковью, с национальной государственностью и особенно с государственностью христианскою"[201]. Следует заметить, что работа масонских организаций в Югославии шла тяжело. В одном из документов того времени говорилось следующее: "Русское масонское объединение пополняется новыми кандидатами весьма медленно и с большими затруднениями в связи с настроениями и духом русской эмиграции в Югославии. Настроение это черносотенное и по отношению к масонству - очень неблагоприятное"[202]. Сюда же можно добавить, что в работе ложи "Максим Ковалевский" в Белграде числилось лишь 12 человек.

Поэтому неудивительно, что упомянутый Собор определил:

«1. Осудить масонство, как учение и организацию, враждебную христианству и революционную, направленную к разрушению основ национальной государственности.
2. Осудить также все сродные с масонством учения и организации: теософию, антропософию, «Христианское знание» и ИМКА.
3. Поручить епархиальным преосвященным и начальникам миссий преподать подведомому им духовенству указания, необходимые для борьбы с указанными вредными учениями и организациями, и для предупреждения русской православной паствы от увлечения ими или от участия в их вредной деятельности через посредство духовной проповеди, внебогослужебных бесед, печати, преподавания Закона Божия в учебных заведениях и особенно через исповедь.
4. Вменить в обязанность пастырям Церкви спрашивать приступающих к исповеди, не состоят ли они в масонских организациях и не разделяют ли этих учений, и, если окажется, что состоят или разделяют, то разъяснить таковым, что участие в указанных организациях несовместимо со званием христианина - члена Христовой Церкви, что таковые должны или решительно отказаться от масонства и сродных с ним учений, или, если они этого не исполнят, не будут удостаиваться Св. Причастия и при дальнейшей неприкаянности будут отлучаться от Св. Церкви» [203].

В 1938 г. Второй всезарубежный Собор Русской Православной Церкви За Границей с участием представителей клира и мирян в очередной раз единодушно осудил масонство поименным голосованием.

В. Я. Маевский вспоминал: «На Соборе чуть не разыгрался большой скандал: устраненный из Берлина озлобленный на всех и вся архиепископ Тихон (Лященко) неожиданно поднял вопрос о том, что среди иерархии есть масоны. Но предусмотрительные лица успели забежать с небольшим докладом о масонстве. Во всяком случае назревал скандал, а председатель растерялся. Тогда на помощь ему пришел К. Н. Николаев, который не без тонкой иронии предложил перед лицом чудотворной иконы Курской Божией Матери опросить всех членов Собора об их отношении к масонству. В результате, в Деяниях Собора сохранился протокол о том, что члены Собора поименно были опрашиваемы об их принадлежности к масонству. Но, как и следовало ожидать, масонов не оказалось, ибо эта организация тайная»[204]. В резолюции подчеркивалось, что несмотря на осуждение Церковью масонства, определенная часть русских людей, считающих себя православными, "продолжают состоять и вновь поступать в это тайное общество". Учитывая явную "связь мирового масонства с воинствующим безбожным движением, тождественным с III Интернационалом, поработившем Россию, и что, следовательно, члены этого тайного сообщества суть союзники врагов России", Собор постановил извергнуть из лона Церкви всех тех, кто не принесет установленного покаяния в таинстве исповеди [205]. Надо полагать, что косвенным образом это решение было направлено против митрополита Евлогия с его сторонниками, которых упрекали в связях с упомянутой YMCA. Особым усердием здесь отличался новый митрополит Серафим (Лукьянов).

Так, Е. В. Саблин писал в 1938 г. В. А. Маклакову: «Находится здесь митрополит Серафим. Старший сын великой княгини Ксении Александровны рассказывал мне, что Владыка сей навестил его мать и в разговоре коснулся вопроса о разрушении православных церквей в Польше, высказал предположение, что все это происходит потому, что предки папы римского были евреями. Иерарх сей высказал далее мнение, что архиепископ Кентерберийский в плену у масонов. Не пощадил он и митрополита Евлогия... Настоятель соборного прихода, отец Михаил Польский, очевидно поощренный столь определенными взглядами своего правящего архиерея, решил идти по его стопам и в проповеди, произнесенной им с церковного амвона по случаю дня непримиримости [7 ноября 1917 г. - В. К.], устраиваемого здесь двумя с половиною активистами, заявил, что у России ныне два врага: «Большевизм и римский католицизм»[206]. Добавлю, что не меньшая опасность, c точки зрения некоторых иерархов, скрывалась в экуменизме. На упоминавшемся Соборе 1938 г. епископ Серафим (Соболев) выступил с докладом об экуменическом движении, вскрыв его зависимость от масонства. Будучи последовательным критиком экуменизма, Владыка и в дальнейшем неоднократно указывал на опасность этого феномена, ведущего к образованию экуменической Церкви. В частности, в 1948 г. на Совещании Глав и Представителей автокефальных Православных Церквей в Москве он в своем выступлении на тему «Надо ли Русской Православной Церкви участвовать в экуменическом движении?» обличил «православных экуменистов в извращении догмата о Церкви, а их общение с экуменистами на конференциях и конгрессах назвал изменой Православию»207. Осуждая масонство, Архиерейский Синод во главе с митрополитом Антонием последовательно, упорно и настойчиво поддерживал организации, чьи действия и политика строились на основе борьбы с большевизмом. В 1930 г. Владыка Антоний открыто призвал православных людей в подъяремной России и в Зарубежье на борьбу с "Красным Антихристом". В своем пламенном обращении он восклицал: "Нет мира между Христом и Сатаною. Властью, данной мне от Бога, благословляю всякое оружие, против красной сатанинской власти подымаемое, и отпускаю грехи всем, кто в рядах повстанческих дружин или одиноким народным мстителем сложит голову за Русское и Христово дело. Первее же всего благославляю оружие и боевую работу всенародного Братства Русской Правды, которое уже немало лет словом и делом ведет усердную работу против красного Сатаны во имя Бога и России"[208]. "Лозунги Братства Русской Правды: 1. Полная свобода для всех религий при первенстве христианской православной веры... 2. Охрана русского быта, что растит человека русским. Для всех же прочих племен и народов охрана их привычного, предковского, семейного быта, который делает человека честным сыном своего народа и верным гражданином общей Матери-Родины... 4. Свобода частной собственности... 6. Междуклассовый мир и дружное сотрудничество всех классов во имя всенародного блага при полной охране прав и интересов трудового народа... 11. Широкое местное самоуправление и широкие автономии для отдельных народностей, при сохранении единства русской державы. 12. Всероссийский Земский Собор для решения окончательного устройства правления" [209]. При всей ясности заявленного замечу, что сидевший у кормила Братства русской правды брат № 1 Соколов-Кречетов (он же фон Эвер) определенное время был членом русской ложи «Шотландское масонство», а затем «Масонства Северного Устава» [210]. Можно добавить и еще следующее. Е. В. Саблин в своем письме к В. А. Маклакову в 1934 г. писал: «Я очень опасаюсь, что многие из нас, которые так любят кричать об активизме и непримиримости, находясь сами в безопасности и не имея даже никаких связей с Россией, подражают, быть может вполне благонамеренно, деятельности «Братства русской правды» и не отдают себе отчета в том, какое оружие они дают в руки большевикам для истребления неугодных им элементов в нашем отечестве... Единственное, что я считал бы нужным и полезным, это обратить внимание нашей эмиграции на бесполезность и даже вредность всякого публичного выражения одобрения террористическим актам в России и на желательность строгого воздержания наших эмигрантов от публичного выражения каких-либо мнений, могущих поставить в опасное положение лиц, ведущих в России активную борьбу... среди эмиграции имеется еще много элементов, которые готовы с легким сердцем подвергать смертельной опасности русских в России, выносить на своих собраниях бравурные резолюции и подвергать этим смертельной опасности бойцов в самой России, если они имеются» [211]. В 1934 г. в разговоре А. Казем-Беком, чье имя тесно связано с движением младороссов, Владыка Антоний произнес якобы следующие слова: "Все промыслительно... и Промысл Божий проявился в том, что Патриархом в такое время оказался Святейший Тихон. Я бы мог погубить нашу Церковь" [212].

Возможно, так бы и случилось. Митрополит Антоний благословлял все и вся антикоммунистическое, что, как известно, содействовало крайне бедственному положению Православной Церкви в России. В конце 20-х гг.была создана Лига русских офицеров и солдат запаса за границей, в основном из украинцев. Свою главную задачу она видела в освобождении Украины от большевиков и создании украинского государства, независимого от СССР, и наивно полагала, что как только на украинской земле появится русско-украинская рота, то поднимется стар и млад против ненавистной власти. Свою обособленность члены этой организации объясняли тем, что «в процессе созидания великого русского государства бывало не раз, что отдельные ветви русского народа силою исторических судеб ставились в полусамостоятельное, а иногда и самостоятельное положение, которое обязывало их прежде всего стать прочно на ноги... для того, чтобы помочь потом своим братьям... никогда ни Украина, ни Сечь не забывали, что они русские и православные» [213]. В составе Лиги была сформирована Коллегия по делам Русской Православной Церкви и Просвещения. В нее входили: начальник - Иван Александрович Аносов, его помощник - А. И. Попов, митрофорный протоиерей Федор Синькевич, монархист, член Союза русского народа [214].

Коллегия ставила перед собой задачи изучения положения Церкви и просвещения в Советской России и за рубежом; защиты интересов Русской Православной Церкви За Границей; объединения русских педагогов и сбережения их для будущей России; уберегания от денационализации подрастающего поколения; сохранения чистоты русского языка [215]. И в 1935 г., незадолго до кончины, митрополит Антоний даровал председателю Лиги Владимиру Игнатьевичу Гриню свою грамоту, в которой писал: «Осведомившись о Вашем неуклонном намерении положить все силы свои на дело спасения хотя бы части русской земли - Украины - от страшного ига богоборческой и бесчеловечно лютой власти III Интернационала и памятуя Ваши прежние труды по общерусскому делу, признали мы за благо преподать Вам и сотрудникам Вашим наше Архиерейское благословение на новый труд и подвиг ради спасения погибающих душ человеческих, ради свободного исповедания веры Христовой в земле, некогда именовавшейся уделом Пресвятыя Богородицы»[216]. Со смертью Владыки Антония политика и курс Русской Православной Церкви За Границей не изменились. Именно при митрополите Анастасии в 1938 г. был организован Второй всезарубежный Собор, перед которым, по словам В. А. Маевского, стояли две грандиозные задачи: «создать национально-духовный центр эмиграции, за невозможностью создания политического... и найти пути к душе русского народа, пересмотрев свои отношения к митрополиту Сергию. А рядом с этим стоял вопрос так наз[ываемого] Восточного обряда, или католической пропаганды в России, потерявшей, по мнению католиков, свой православный облик... К сожалению, действовали старые дрожжи и, под видом чистоты риз Зарубежной Церкви и уважения к авторитету ее иерархии, основные вопросы были сняты. Внутри [Предсоборной - В. К.] Комиссии образовалась тесная группа из Лопухина, гр. Граббе, Гершельмана и кн. Голицына, которые похоронили, или, вернее, дали возможность митр[ополиту] Анастасию похоронить основные и неотложные задачи. Главная задача митр[ополита] Анастасия сводилась к тому, что он почитал высшим достижением церковной дипломатии в Зарубежье: сохранить в неприкосновенности существующее положение вещей. Между тем это было окостенение живого церковного организма». Далее Маевский несколько несправедливо упрекал митрополита Анастасия в отсутствии «политического чутья», что выразилось в ликвидации идеи национально-религиозного центра, создание которого «укрепила бы его при наступавшей европейской катастрофе» [217]. Протоиерей Михаил Польский в представленном им докладе подчеркивал, что объединительным центром российской эмиграции должна стать «наша православная иерархия, связуемая союзом святого апостольского братства наших епископов». Ему вторил монархист Н. Д. Тальберг в парижской газете «Возрождение»: «Собор постановил просить митрополита Анастасия принять на себя попечение о дальнейшем укреплении и развитии достигнутого единения и претворения его в действенное церковно-национальное святорусское движение на исконных русских исторических началах» [218].

Слова, слова, слова, не имеющие ничего общего с реальностью. На практике были разброд и шатания. Да и сам митрополит Анастасий не мог не понимать, что, даже встав во главе этого по своей сути общественно-политического центра, он все равно будет не в силах соединить под его крышей конгломерат политических партий, движений, организаций, тех же «оборонцев» и «пораженцев», глухих к голосу своих пастырей. Первые, считая, что власть в России сильна настолько, что изнутри ее взорвать нельзя, видели возможность ее свержения и, соответственно, спасения России в интервенции. Вторые же, веря во внутреннее перерождение родины, защищали тезис о том, что какая бы ни была власть в России, но в случае войны какой-либо державы с СССР необходимо выступать в защиту границ своего отечества под лозунгом «ни пяди русской земли». Пожалуй лучше всего характеризует позиции «оборонцев» и «пораженцев» диспут, связанный с событиями на КВЖД и угрозами СССР со стороны Японии. Собрание происходило в Русском Доме им. Императора Николая II. Основной доклад делал Петр Бернгардович Струве, занимавший пораженческие позиции и призывавший эмиграцию быть вместе с Японией. Его оппонент, член младоросской партии, Илья Ильич Толстой, горячо защищая оборонческие позиции, заявлял, что эмиграция, во всяком случае молодая, не будет на стороне врагов России. Речь Толстого с едкими пассажами в адрес Струве и Милюкова наэлектризовала аудиторию, где присутствовало много «пораженцев». Фактически диспут получился с явными элементами скандала. Атмосфера развернувшейся полемики была передана в стихотворении, опубликованном на страницах студенческого журнала «Бух!». Никита Ильич Толстой сообщил в свое время автору кое-что из своих воспоминаний, в том числе следующее стихотворение:

Разрезал воздух звук сирены и младоросский
политрук нам с политической арены.
доволен был женой, обедом, К развлечению Белграда
но не доволен славным дедом, было сразу два доклада.
и в политическом угаре, В одном, тряхнувши бородой,
он возражал, как на базаре, явился Струве пред толпой.
такой поднялся кавардак: Он говорил, что русским надо
звонил Даватц и так и сяк. лизать и пятки у микадо!
Он был убогий председатель, Я передать всего не смею.
вы очевидец, мой читатель, Он нес такую ахинею,
и даже Знаменский жандарм такую ересь и сумбур:
кричал с галерки: «все aux armes». раз мы отдали Порт-Артур,
Вопили старцы и юнцы мы отдадим Иркутск и Томск,
и национальные мальцы, Якутск, Хабаровск, город Омск.
как исступленные евреи, Богата Русь вообще землей,
вопили дико с галереи: он рек, тряхнувши бородой.
Убей его, распни, распни! Японцы - лучшие друзья,
Но Струве, Боже сохрани! пусть в том порукой буду я.
Ушла вся группа младороссов, И на него, как Божий бич
, ушел и Петя Абрикосов, свалился граф Илья Ильич.
ушел с собранья граф Илья, Илья Ильич был славный малый,
ушел со скуки даже я, но временами просто шалый.
но про другой еще доклад Толстого Льва последний внук
я сообщить Вам буду рад.

Второе собрание состоялось в 1936 г. на тему: с кем будет русская эмиграция в случае войны с Германией. На нем опять выступал Толстой. Цитируя «Майн Кампф», где говорилось, что немецкий меч должен дать немецкому плугу землю на Востоке, граф предупреждал об агрессивности Германии [219].

А на пороге стояла очередная мировая война. В 1939 г. исполнилось 25 лет со дня начала первой мировой или, как ее называли, «германской» войны. 30 июля организация «Русское народное ополчение» во главе со своим руководителем М. Ф. Скородумовым устроило торжественную вечернюю панихиду на русском кладбище по императору Николаю II и его семье, по погибшим офицерам и солдатам. Служил митрополит Анастасий. В целом же отношение эмиграции к памяти Николая II не было единым. Часть ее выступала за канонизацию погибшего императора. Другая - была против. Сам владыка Анастасий показал себя ее противником на Втором всезарубежном Соборе [220]. Весьма характерен здесь сюжет, связанный с помещением в усыпальницу русских воинов М. Ф. Скородумовым изображения покойного государя на стекле. Как свидетельствует воззвание Русского народного ополчения: «17 апреля сего 1938 года, в поминальный понедельник, в девять часов утра священник Неклюдов, после панихиды в Иверской церкви, с крестным ходом вошел в часовню-музей Памятника русским воинам... взял бумагу и с помощью восковой свечи залепил изображение Царя-Мученика. Как всем известно, у нас в настоящее время не имеется официальных представителей России - ни гражданских, ни духовных, - которые могли бы защитить честь России. Поэтому, усматривая в этих действиях священника Неклюдова оскорбление памяти Царя-Мученика, самоуправство... русское народное ополчение, являясь хранителем памятника, уведомило священника Неклюдова чрез полицию, что ему воспрещен «навсегда вход в часовню памятника русским воинам» [221].

Более того, тот же Скородумов, несомненно выражающий взгляды определенной части эмиграции, писал в 1938 г. в другом воззвании: «Все удивляются почему в 1917 году погибла Россия; многие удивляются, почему эмиграция уже столько лет не может объединиться и вернуть потерянную родину. Масса программ, масса новых фантастических путей, масса политических партий, но - России все не видно. Для того чтобы вылечить больного, надо прежде всего поставить диагноз. И, казалось бы, как это просто. Сам покойный Император указал нам путь спасения, поставив при отречении правдивый и точный диагноз: «кругом трусы, лжецы и предатели»... Казалось бы, что эмиграция, находясь на свободе, могла бы очиститься от этих микробов, но, увы, нет врача, и она все больше разъедается этими микробами и уже бьется в агонии... Начну с духовенства, как главного фактора русского освобождения. Это единственная организация в эмиграции, которая широко признается властями, пользуется полной свободой, имеет средства, свое помещение (церковь) и вообще все возможности, чтобы вести эмиграцию по историческому пути морали, истины и русской государственности. Но что же мы видим? Духовенство наше, за небольшим, конечно, исключением прячется в алтарь или сбегает на день в монастырь, лишь бы только не служить молебны о здравии Царя. В Царскую Русскую Православную Церковь, - ибо другой Православной Церкви в России не было, и ее только завоевания революции отделили от государства и Царя, - революционное духовенство вносит раскол и политику, служа прихожанам молебны по политическим симпатиям, т. е. левым служат с удовольствием, а правым - с великопостной гримасой или вовсе не служат... Провозглашать многолетие Русскому законному Императору нельзя, ибо Он без территории, - но провозглашать ежедневно многолетие митрополиту Кишиневскому и Хотинскому, который тоже без территории, - можно»[222]. По сути дела здесь больше горечи и отчаяния, чем злости и морализаторства. И тут монархистов, к которым имел честь принадлежать герой первой мировой войны, инвалид, кавалер многочисленных военных орденов М. Ф. Скородумов, можно понять. Хотя не без ехидства замечу, разве они не знали, что интеллигенцию силком приводить «к присяге» царю не заставишь. Например, Е. В. Саблин в 1934 г. писал В. А. Маклакову: «Все Романовы ныне потухли, угасли, и никакого значения они не имеют... Я люблю вот этих несчастных Романовых, как я люблю гравюры старого Петербурга, Москвы... Никаких расчетов я на них не строю, богатых милостей не ожидаю, но когда Кирилл... будет покидать Лондон, я надену цилиндр и поеду на вокзал пожелать ему счастливого пути. Это не будет политическим жестом, а просто актом элементарной вежливости»223. И еще из переписки Саблина с Маклаковым: «Я сам... сторонник конституционной монархии на манер здешней, в Англии. Государственный строй будущей свободной России рисуется мне строем Союза Народов Государства Российского. Возможно ли в будущем не предоставить малороссам, грузинам, азербайджанцам, армянам и другим народам, народцам и племенам империи полной возможности устраивать свои собственные внутренние и хозяйственные дела так, как они сами этого разумно пожелают, при оставлении за центральным имперским правительством лишь сферы внешних сношений, организации вооруженных сил и финансов. Было бы величайшим несчастьем для всех народов империи, если бы в результате не в меру заостренных националистических устремлений проявлялись такие сепаратизмы, которые повлекли бы за собой новые междоусобные войны и разорения и в которые неминуемо вмешались бы так наз.[ываемые] иностранные интересы, в той или иной степени или форме стоящие за нашими сепаратизмами. Вот почему так важно предвосхитить такую Россию, такую империю, которая стала бы заманчивой мечтой для всех входящих в ее состав частей... И вот с этой точки зрения мне думается, что без монархии тут не обойтись. Я боюсь, что уничтожение Сталина имеет больше шансов привести нас к расчленительному процессу и хаосу, чем к Романовым, заграницей, извините за выражение, «околачивающимся»[224]. Последним Саблин дает весьма нелицеприятные характеристики. Например, отзыв о сыновьях «очаровательной и почтеннейшей великой княгини Ксении Александровны» гласил: «Все никуда не годны. Андрей - блаженный, Федор - анархист в полном смысле слова и пьяница, Никита - мнит себя царем под эгидой вождя дальневосточных фашистов Вонсяцкого, Дмитрий - очень милый бездельник на содержании у богатых евреев, Ростислав и Василий - добрые малые, но никчемушные»[225]. Совсем другое дело - Сталин! Я не оговорился. 15 декабря 1939 г. В. Н. Штрандман сообщал В. А. Маклакову об удивительном признании, сделанном ему одним высокопоставленным иерархом, что, дескать, революция в России была вполне естественной и выход только в одном - возвращении на родину и избрании вместе соо всем русским народом Сталина царем. И, как продолжал Василий Николаевич, «разговоры в этом смысле приходится слышать все чаще» в эмигрантской среде226.

В чем же причина столь удивительного явления? Вероятно, ответ следует искать в застарелом комплексе вины интеллигенции перед народом, равно как в иных настроениях части молодежи, взращенной вне отечества, но испытывающей гордость за свою родину, ее успехи, связываемые с именем Сталина. Хотя тут следует подчеркнуть, что сталинская тема весьма болезненно воспринималась эмиграцией. С одной стороны, Сталин был для нее ненавистен, с другой - это была личность, продолжавшая стратегический курс на укрепление единой и неделимой России. Решение двуединой задачи: устранение Сталина и сохранение единства отечества - напоминало зачарованный круг, из которого они не могли выбраться. Некоторые были готовы примириться с расчленением России, ее «балканизацией», лишь бы ликвидировать сталинский режим. Другие же целостность родины ставили превыше всего и готовы были примириться с «временным сохранением Сталина, если этим кладется предел домогательствам наших сепаратистов и иностранных друзей»[227]. Тем более, что речь шла о спасении родины, которая для патриотически настроенной российской эмиграции не была ни Совдепией, ни Триэссерией, а Россией, той Россией, чья политика была направлена, в частности, на возвращение ранее отторгнутых земель - например, Западной Украины и Западной Белоруссии. Деникин в представленной Даладье в 1940 г. своей докладной записке «Русский вопрос» указывал, что на большей части огромных земель в Белоруссии, Волыни и Подолии ко времени захвата их Польшей (1921 г.) проживало не более 5% поляков [228]. Иными словами, определенная часть эмиграции воспринимала курс Кремля в русле русской национальной политики. «Матушка-Россия» превращалась в «Батюшку-Сталина». Русская монархическая эмиграция в Югославии оказывалась в весьма тяжелом положении. «Царский вестник» переименовывался в «Русский народный вестник». С его первой полосы был снят герб Российской империи. Печатаемая в газете информация ни слова не упоминала о большевиках.

Ее редактор Н. П. Рклицкий, занимая непримиримую позицию к коммунистической власти, все же отделял Россию от правительства, понимал весь трагизм положения митрополита Сергия и его «историческую роль сохранения церковной организации». В последнем номере газеты от 6 апреля была напечатана, присланная из Москвы статья Д. Ишевского «Церковная Москва», посвященная празднованию сорокалетия архиерейского служения «первосвятителя Матери Церкви Российской блаженнейшего Сергия, Митрополита Московского и Коломенского». Помещая этот необычный материал, редакция подчеркивала, что она по-прежнему не признает законности митрополита Сергия, но публикует статью, отражающую «церковные настроения московского населения и силу, могущество и жизненность Русской Православной Церкви в столь трудных для нее условиях» [229].

Ее появление было весьма симптоматичным, свидетельствуя об определенном сдвиге в настроениях эмиграции в отношении России и Матери-Церкви. О русских людях духовного звания, оказавшихся волею судеб вне пределов своей Родины, есть различные мнения. Вот одно из них: «Что касается эмигрантского духовенства, то оно носило смешанный характер. Но ядром являлось старое русское духовенство, с течением времени вымиравшее. А к нему присоединились люди разного звания, состояния и происхождения, шедшие в ряды духовенства и по призванию и ради «хлеба куса». Никаких новых традиций не могло быть создано: старые умирали - и получался какой-то смешанный стиль не то требоисполнителей, не то духовных руководителей эмигрантской массы. Сгруппировавшись возле самого большого прихода св. Троицы, духовенство неохотно пускало новых пришельцев в свои ряды... Занятое требами и службами, а также законоучительством в русских школах и участием в Епископском совете, - духовенство было хорошо обеспечено, но не имело свободного времени принимать участие в общественных делах. Правда, приходский совет в Белграде развивал большую благотворительную деятельность, но все же широкое русло общественной жизни шло вне непосредственного участия духовенства. Устраивались миссионерские курсы и лекции, но они обслуживали небольшой - и все один и тот же - кружок близких Церкви лиц»230. Из этих несколько сбивчивых воспоминаний можно понять, что недовольство автора вызвано, главным образом, слабым участием в общественных делах. Возникает вопрос - в каких-таких делах? Может в той политической грызне, которую часто путают у нас с общественной деятельностью? (Кстати, у русских, по меткому замечанию В. А. Маклакова, «поддержка общественности очень часто похожа на тот кол, на который сажают казненного» [231].) Тогда, да: Церковь стояла особняком, уже только по той причине, что русская интеллигенция прекрасно справлялась сама в этой привычной для нее атмосфере вечных вопросов. К этому добавлю: конечно были и интриги и подкопы внутри церковной жизни. А в итоге - шло смущение душ! Так, в письме церковного старосты Е. В. Саблина В. А. Маклакову появлялась такая фраза: «Я в этом году в церковь не ходил и слушал заутреню и обедню по радио, с рю Дарю [улица в Париже, где расположена русская православная церковь - В. К.]. И думалось мне, что как было бы хорошо, если бы слова божественного утешения и вообще вся служба церковная преподносилась бы нам из какого-то центрального невидимого места, как подается нам газ или электричество. И чтобы мы не знали ни Антониев, ни Евлогиев, и чтобы каждый из нас мог бы в тиши своей комнаты слушать слово Божье без того раздражения, которое иногда испытываешь, входя в храм Божий и прикасаясь к той обывательщине и к тем интригам, и к той нашей «политике», которая влезла в наши церкви и отравляет нам наши души» [232].

Сама определенная «автокефальность» - в отнюдь не положительном смысле - некоторых преосвященных не вела к упрочению «церковного корабля».

«Берлинский архиепископ Тихон (Лященко) - человек замкнутый, упрямый и малообщительный. От неумелого хозяйничания церковное имущество (уже в эмиграции приобретенное), вместе с храмом, торжественно освященным митрополитом Антонием, - было назначено к продаже. Кроме того, архиепископ Тихон окружил себя подозрительными людьми, которых германские власти арестовывали и высылали; расколол приход и не умел надлежаще использовать благоприятное к православным отношение правительства. Синод в Карловцах засыпали справедливыми жалобами из Берлина и, в конце концов, митр[ополит] Анастасий вынужден был поехать в Берлин, чтобы улаживать «истории». Но жалобы продолжали поступать и дальше; властями был выслан из Германии «юрисконсульт» архиепископа Тихона. Тогда последний Архиерейский Собор в Карловцах вынужден был назначить формальное следствие, командировав в Берлин архиепископа Феофана (Гаврилова) для всестороннего расследования деятельности архиепископа Тихона по управлению епархией, которую он рассматривал как свою бесконтрольную вотчину. Следствием всего этого был уход архиепископа Тихона на покой»[233]. «Не лучше обстояло дело и в Париже. Архиепископ Серафим (Лукьянов) - был человеком недостаточно энергичным. В личной своей жизни он давал много тем для разговоров в обществе и многочисленных жалоб в Синод, которые, не взирая на их обоснованность, оставались без движения. Во всяком случае, как условия личной жизни этого Владыки, так и его зависимость от ряда политических личностей, - лишали его надлежащей свободы действий. Он давно жаждал митрополичьего сана, чтобы в Париже «сравняться» с митр. Евлогием»[234]. Далеко не блестящую характеристику дает и близко знавший его Е. В. Саблин в 1938 г. в письме к В. А. Маклакову, в котором рисовал владыку Серафима как интригана и пр. и пр.[235]. Раздоры, споры были характерной чертой церковной жизни, в которую властно вторгались новые веяния «свободного христианства». Так, в 1932 г. во главе с Г. Г. Миткевичем было создано Русское трудовое христинское движение (РТХД), духовником которого стал о. Петр Беловидов. Вера, родина и семья были теми началами, которые легли в его основание. Сама организация сформировалась с целью объединения всех беженских групп на экономической основе и подъема хозяйственного и политического значения русской эмиграции. РТХД представляло своим членам правовую защиту, оказывало помощь в подыскании заработка, поддерживало безработных и т. д.236. В сущности РТХД было весьма своеобразным профсоюзом - школой христианского социализма. Истоки этого движения вели в Женеву, которая была центром протестантского экуменизма. Некоторые из делегатов Церковного Собора 1938 г. находили в этой организации связь с масонством. К этому выводу наталкивало уже и само название: предназначенное действовать в русской среде, движение подчеркнуто называло себя христианским, но отнюдь не православным. Как писал женевский протопресвитер о. Сергий Орлов, это объяснялось тем, что РТХД желало объединения всех «русских» христиан, независимо от их принадлежности к той или иной конфессии, и даже иноверцев, если они не выступают против нравственных христианских заповедей. Однако эти толкования с акцентом на русскую терпимость не удовлетворяли многих. В частности, в феврале 1937 г. по русским колониям в Югославии было широко распространено особое обращение Земунской колонии. В нем подвергались критике антинациональная позиция РТХД, для которого история России начиналась с Временного правительства, строительство возрожденного отечества - после победы над большевизмом - по западно-европейскому образцу, неправославный и даже в определенной степени движения нехристианский характер движения и пр.[237]. Но особой полемики не получилось. Для русских эмигрантов на том этапе, видимо, было важнее получить дополнительную страховку в своей жизни, нежели задаваться вопросами церковного характера, тем более что митрополит Анастасий, неприязненно встретивший появление РТХД, в дальнейшем смягчил свою позицию. В сущности, вся церковно-общественная жизнь русской эмиграции в Югославии в предвоенный период может быть охарактеризована преобладанием в ней политического начала над духовным.

ОГЛАВЛЕНИЕ
НАЗАД
ВПЕРЕД