6 апреля 1941 г. немецкие самолеты бомбили югославскую столицу. Как вспоминал В. А. Маевский: «В перерыве, когда бомбардировка немного ослабела, я побежал в русскую церковь Св. Троицы... На кровле нашего храма было много веток и щепок, которые были заброшены от взрыва огромной бомбы, разорвавшейся неподалеку от алтаря, и пробившей осколками кровлю его... Подошло несколько богомольцев и протоиерей о. Иоанн Сокаль, которого мы стали просить начать воскресное богослужение, т. к. непосредственная опасность для храма устранена; дальнейшее спасение не в руках человеческих - и нам остается лишь молиться. Прибывший в это время митрополит Анастасий сказал, чтобы очередной священник начинал богослужение. Тогда о. Иоанн приступил к богослужению а уже вскоре подошли о. о. игумен Аверкий, прот. Сергий Ноаров и прот. Георгий Флоровский - и вчетвером они отслужили божественную литургию. По окончании литургии митрополит облачился в мантию и вышел на молебен пред чудотворной иконой Курской Божьей Матери; затем он пожелал обойти с крестным ходом кругом храма. Но, когда все вышли с чудотворной иконой, была очередная волна немецкого налета: слышался грохот взрывов, жужжание и вой авионов и снарядов... На другой день было Благовещение и вечернее богослужение было назначено на 4 часа дня, чтобы закончить его засветло, ибо разрушение электростанции, водопровода и начавшаяся анархия в городе могли ночью только усилиться... служили втроем о. о. И. Сокаль, С. Ноаров и Г. Флоровский; добровольными певцами управлял о. В. Неклюдов, а на полиелей вышел митр[ополит] Анастасий. Во время всенощной налеты и бомбардировки продолжались, но уже вдали от храма. Литургию на Благовещение совершали те же трое отцов протоиереев - Иоанн, Сергий и Владислав. А протоиерей о. Виталий Тарасьев, как и игумен о. Аверкий, совершали богослужения в других местах города: первый служил на Мокром Лугу (предместье Белграда), где скопилось много бежавших русских, второй - на кладбище (в Иверской часовне) и еще прот. о. Георгий Флоровский - в Русском Доме царя Николая II, где находились мужская и женская русские гимназии, в которых он состоял преподавателем. Следует отметить, что все русские священнослужители, - во главе со своим архипастырем и о. настоятелем храма, - проявили в эти дни незаурядное мужество и полную готовность служить ближнему самоотверженно и бескорыстно, ни на момент не забывая своего пастырского долга. Так же были совершены богослужения и в остальные дни шестой недели великого поста. Хотя систематическое разрушение города и было приостановлено, но налеты авионов и бросание бомб на отходящие через Белград части сербских войск и отдельные районы города еще продолжались. Пока, наконец, в Лазареву субботу город не был передан германским властям. Русское духовенство беспрепятственно продолжало совершать богослужение во все дни Страстной седмицы, как и на Пасху и в Светлую седмицу... В Великий Вторник из Земуна возвратился митр[ополит] Анастасий и совершал во все дни до светлого понедельника включительно уставные богослужения. Нужно добавить, что и в сербских храмах богослужения совершались доблестными пастырями и в двух храмах, - Вознесенском и Александро-Невском, - от разорвавшихся бомб погибло множество молящихся... Особенно трагический случай произошел в Вознесенской церкви. Бомбардировка началась во время литургии в переполненном храме. Часть народа вместе с священником и дьяконом побежали в убежище, находившееся тут же в ограде, - и все погибли после прямого попадания огромной бомбы, которая разорвалась в тот момент, когда люди только что наполнили убежище. Все же, кто остался в церкви, не пострадали, спаслись. В эти жуткие дни, когда рвались бомбы, разваливались дома и полыхали пожары, - многие русские, в поисках спасения, бросились на кладбище, которое было за городом. Искали спасения и защиты у Иверской иконы Богоматери и у гробницы блаж[енного] митрополита Антония. Там, - у Иверской часовни, где непрестанно совершались моления, и у памятника Русской Славы, среди могил дорогих и близких людей, - нашли тогда приют и успокоение многие русские люди»[238].

Тем не менее русские иерархи в эти трагические для Югославии дни вражеского нашествия заняли стороннюю позицию наблюдателей. Такое поведение можно объяснить только тем, что многие эмигранты в Гитлере продолжали видеть освободителя их родины. И их надежды, казалось, сбывались: 22 июня - в день памяти Всех святых в земле российсккой просиявших - Германия вновь напала на Россию. Антикоммунистические силы были убеждены, что каждый лишний день господства сталинской власти убивает душу русского народа, который без внешнего вмешательства - войны Германии с СССР, не сможет ликвидировать ненавистный режим. Они были убеждены также в том, что Гитлер без помощи самого русского народа не сможет одержать победу: от решения «русского вопроса» будут зависеть судьбы России и Германии. В этой ситуации задача эмиграции сводилась к тому, чтобы находиться с русским народом и делать все для формирования российской национальной вооруженной силы [239].

Сами возглавители Русской Православной Церкви За Границей не спешили выступать с широковещательными заявлениями. Известно, что митрополит Анастасий, несмотря на угрозу интернирования, не пожелал обратиться с воззванием к русскому народу о содействии немецкой армии, мотивируя свой отказ тем, что русским патриотам неизвестны цели и задачи немцев в России [240].

Но сдержанная позиция Владыки не означала некоей перемены в его взглядах на идеологию коммунизма. Все знают, что «война эта мыслилась как борьба и ликвидация большевизма, а русский народ должен был пережить неслыханное испытание, как плату за разрушение своего исторического прошлого, за увлечение политическими и социальными фантазиями. В этом случае русская эмиграция оказалась в исключительно тяжелом положении. Она приветствовала бы разрушение советского Карфагена, но она переживала русское горе и русское разорение. В этой трагической обстановке, пред чудотворной иконой Курской Божией Матери в Троицкой церкви, митрополит Анастасий служил молебен всем святым о спасении России»[241].

Какой России? - может и должен быть поставлен вопрос. Ответ только один - России без большевиков! Выступая в 1941 г. в Свято-Троицкой церкви с осуждением архиепископа Кентерберийского, призывавшего свою паству молиться о победе советского оружия, Владыка Анастасий говорил: «Молиться о победе советской власти - значит просить Бога о торжестве и утверждении большевизма, уже 24 года воюющего против Бога, умертвившего десятки тысяч его верных служителей, осквернившего бесчисленное множество храмов и иных святынь в искони православной России, и причинившего другие неисчислимые страдания и бедствия русскому народу»[242]. 12 сентября 1941 г. был сформирован Отдельный русский корпус, позднее получивший название Русской охранной группы, в ноябре 1942 г., - Русского охранного корпуса, в 1944 г. - Русского корпуса в Сербии, в конце 1944 г.. - Русского корпуса, входившего в состав Вермахта. Корпус в основном занят охраной путей сообщения, рудников, мостов, туннелей от нападений партизан. У бывших офицеров и генералов взыграла кровь былых рубак, лихих солдат, и они вступали рядовыми в корпус, не желая упустить представившийся им шанс для будущего спасения Отчизны. «Многие из них читали «Майн Кампф» и отлично знали истинные цели и намерения «Фюрера» в отношении России. Они верили в Россию и ее светлое будущее, не допускали мысли о возможности завоевания России Германией и мирились даже с временной победой Германии, считая большевизм-коммунизм Сталина более опасным. Поэтому «хоть с чертом, но против врага №1»[243]. Против партизан Тито, но не против Югославии и сербского народа. И надо сказать, в истории боевых действий корпуса были примеры спасения сербов. Самый известный из них относится к лету 1942 г., когда было «спасено от верной смерти около 10-12 тыс. сербских православных беженцев, гонимых усташами в реку [р. Дрина служила естественной границей между Хорватией и Сербией - В. К.] и расстреливаемых ... В июле - августе 1944 г. перевезено через Дрину свыше 1000 сербских детей»[244].

Как и в былые времена царской армии в корпусе была своя церковь, освященная митрополитом Анастасием, и военные священники. Первым корпусным священником был назначен протоиерей Иоанн Гандурин. В полках исполняли свои обязанности о. Антоний Медведев, о. Владимир Ульянцев, о. Борис Молчанов, о. Никон Рклицкий, о. Никодим Нечаев, о. Григорий Баранников, о. Владимир Могилев [245]. Там же был и Сергей Максимов, сын Владыки Гермогена. Слушатель военных курсов генерала Головина и выпускник Богословского факультета Белградского университета Борис Крицкий трудился псаломщиком.

На Восточный фронт корпус так и не был отправлен. Как вспоминал Н. И. Толстой, их туда не посылали, основательно опасаясь того, что, увидев фашистские зверства, они бы отказались воевать против своего народа [246].

В СССР были отправлены хорватские части, сражавшиеся под знаменем борьбы с большевизмом в Крыму и других местах, - католикам Гитлер, несмотря на свою неприязнь к этой ветви христианства, доверял больше, нежели православным. В Россию поехали лишь священники, благословленные на пастырскую работу митрополитом Анастасием. Время оккупации, время партизанской войны с фашистами дорого обошлось русской эмиграции, которую многие сербы-коммунисты автоматически стали причислять к своим врагам. И немудрено, когда на доме бывшего русского посольства был помещен плакат - «Победа Германии - освобождение России», когда Гитлеру некоторые эмигранты слали благодарственные телеграммы и заявляли: «Пришло наше время. Да здравствует Гитлер и мощная немецкая армия, с которой мы идем плечом к плечу в бескомпромиссной борьбе против наших смертельных врагов коммунистов»[247].

Достаточно сказать, что от рук партизан Тито погибли десятки русских священников, служивших на сербских приходах. Например, в селе Мала Црнуча был убит священник Кокаев, в Жагубице - священник Вячеслав Зяпин, в окрестностях Пожаревца - протоиерей Вячеслав Яковлев [248]. В военное лихолетье, вследствие непрекращающихся набегов партизан, мильковские монахи и инокини из Нимника перебрались в Белград. В итоге мужчин приютил у себя в доме в Земуне известный русский врач Софотеров. Женщины во главе с игуменьей Параскевой поселились в одном из домов на берегу р. Савы. Полной драматизма стала жизнь монахинь Леснинского монастыря под властью хорватов. Они пережили и беззакония новых властей, и партизанские набеги, в результате которых обитель была разграблена и подожжена, и тесноту, голод и холод в белградской богадельне, и американскую бомбежку, и приход советских войск в югославскую столицу. Однако и в условиях городской жизни и сутолоки обитель сохранила свой монастырский устав. Инокини служили в русских и сербских семьях прислугами, ухаживали за больными, работали в церкви, давали детям уроки Закона Божия, французского и английского языков, писали иконы [249]. Война ставила перед многими проблему выбора. Духовенство тоже не избежало его. Наиболее громкую известность получило имя архиепископа Екатеринославского Гермогена (Максимова), который в 1942 г., вследствие посредничества Г. Г. Миткевича (его загадочная роль до конца неясна в этом деле), принял предложение Хорватского правительства возглавить Хорватскую Автокефальную Православную Церковь без канонического согласия Сербской Православной Церкви. В мае 1942 г. Владыкой Гермогеном были поставлены наместниками: Николай (Ружнецов) в Сараево, Анатолий (Парадиев) в Зенице, Василий (Юрченко) в Шиде, Серафим (Купчевский) в Загребе [250]. Предыстория этого сюжета такова. После вторжения немецкой военной машины на территорию Югославии хорваты, с помощью Берлина, образовали «Независимое Хорватское Государство», в котором начались жестокие преследования православного населения. С целью окончательного отрыва тамошних сербов от Сербской Православной Церкви и было принято решение о создании самостоятельной Хорватской Православной Церкви. Сама Сербская Православная Церковь в тогдашних условиях, не обладая прежней мощью и влиянием, была вынуждена ограничиться лишь жалобой к митрополиту Анастасию на действия члена возглавляемого им Синода архиепископа Гермогена. На архиерейском суде поступок Владыки был осужден, как нарушающий права Сербской Православной Церкви. Но, тем не менее, «виновник» остался верен своему выбору и, как писал В. А. Маевский, «подвижнически нес взятый на себя крест и мужественно защищал вверенную ему русскую (а также запуганную и провоцируемую сербскую) паству, оставаясь с ней до последнего момента. Когда же советские войска приблизились к Загребу, то митрополит Гермоген, - уступая настойчивым просьбам своей паствы,, - согласился покинуть город. Но его автомобиль был захвачен красными партизанами, и старца-владыку, вместе с сопровождавшим его регентом Космаенко, зверски убили» [251]. (Маевский здесь несколько неточен. Хорватское правительство, пойдя на отмену юрисдикции Сербской Православной Церкви, пожелало, наряду с Хорватской униатской церковью, сохранить и восточно-православную и для этого пригласила митрополита. Загребская сербская церковь превратилась таким образом в русскую, неизвестной юрисдикции.) По другим сведениям Владыка Гермоген после освобождения Загреба был арестован новыми властями и судим вместе с хорватским католическим архипастырем Алоизием Степинцем, не возвысившим своего голоса против террора в отношении сербов. По приговору суда владыка, защищавший своих пасомых перед Анте Павеличем, был казнен вместе с настоятелем храма в Загребе протоиереем Серафимом и протодьяконом Алексеем Борисовым, в то время как А. Степинац отсидел два года из шестнадцати, и сейчас его бренные останки покоятся в кафедральном соборе Загреба. И, насколько мне известно, недавно он был канонизирован. Война кончалась. Близилось освобождение Белграда, чьи жители уже могли слышать громыхание советской артиллерии. Многие уезжали, в их числе были и священники: Сергий Селивановский, Симеон Судоргин, Георгий Горский, продолжившие свой труд уже в иных странах. Один из участников второго исхода писал: "У врат Белграда стоит красный зверь. Медлить нельзя, надо уходить. Бросая имущество, потянулись по дорогам в неизвестность русские беженцы. Иногда удавалось попасть в переполненный поезд, взобравшись на крышу или на буфера с опасностью для жизни... Поезд стоит посреди поля. Ожидается налет... Людей выгоняют из вагонов. У русских одна мысль: отслужить молебен Царице Небесной. Как бы в ответ на их пламенное желание из толпы выходит старичок священник и говорит дрогнувшим голосом: «Отслужим молебен». Какой-то молодой человек вышел из толпы и, окинув ее взглядом, нерешительно дал тон, и в тот же момент импровизированный хор стройно ответил на возглас священника. Картина была потрясающая. Рыдающая толпа на коленях слушает молитву, которую читает священник, а по пустынной равнине под грохот разрывающихся бомб несется могучая божественная песнь... И так в продолжении всего страдного пути. На дорогах, в поездах, в бараках, всюду звучала божественная песнь, то усиливаясь, то замирая"[252].

Покинул страну Владыка Анастасий, даже не известив о своем отъезде официальным актом Сербскую Патриархию. Уехал П. С. Лопухин, оставивший о себе добрые воспоминания. Отъезжали в иные страны многие пастыри. Но были и те, кто оставался, не желая бросать свою паству. Русская церковь в Югославии продолжала окормлять свою стареющих пасомых, для которых храм, приход были прибежищем в трудные годы эмиграции. К осени 1944 г. в список штатного духовенства русской Свято-Троицкой церкви в Белграде входили: о. Иоанн Сокаль, о. Виталий Тарасьев, о. Владислав Неклюдов, о. Владимир Мошин, о. Антоний (Бартошевич), о. Иннокентий (Анисимов)[253]. Не захотели уезжать в иные страны, в «цивилизованные и законные» зоны и лагеря разделенной Европы и многие священники из других приходов. Русское духовенство, оставшееся в Югославии, выбирало свой путь. В Москву на имя Местоблюстителя Всероссийского Патриаршего престола митрополита Ленинградского Алексия полетело многознаменательное письмо, подписанное протоиереем Иоанном Сокалем. Ввиду чрезвычайной важности приводим его практически полностью.

«Рапорт

На основании постановления Св. Архиерейского Собора Сербской Православной Церкви от 18/31 августа 1921 г. на территории Королевства Югославии русской церкви предоставлены были автокефальные права. С этого времени русская церковь в Югославии имела свою высшую иерархию, Архиерейский Синод, Епископский Совет, священнослужителей, церковные общины и церковное управление. Но 7 сентября 1944 г. все русские архиереи во главе с митрополитом Анастасием и с канцелярией Архиерейского Синода выехали в Германию, оставив нам указ Архиерейского Синода Русской Православной Церкви за границей... который возложил на меня, как на старшего из оставшихся в Белграде протоиереев, возглавление Епископского Совета и управление русскими церковными общинами в Югославии на правах благочинного. Между тем высшая сербская церковная власть, видя ненормальность создавшегося положения, письменно запросила меня, на каких канонических основаниях и в каких условиях предполагается дальнейшее существование русской церкви... Получивши этот письменный запрос, я созвал 18 сент.[ября] 1944 года общее собрание Епископского Совета и церковно-приходского совета, на котором принята была единогласно резолюция: «Обратиться с просьбой Св. Архиерейскому Синоду Сербской Православной церкви, чтобы он принял Русскую церковь в Югославии под свое покровительство и чтобы назначил одного из архиереев для дел, требующих епископской санкции». На основании этого постановления я обратился письменно с просьбой Св. Архиерейскому Синоду Сербской Православной Церкви... где изложил постановление общего собрания. Сербский Архиерейский Синод, обсуждая каноническое положение русской церкви на территории Югославии, вынес временное решение, так как окончательным разрешением этого вопроса займется в будущем Архиерейский Собор Сербской Православной Церкви. Временно же Епископский Совет и благочинный русской православной церкви, которые остались без своей иерархии, взяты под покровительство Сербского Архиерейского Собора. Для дел, требующих Архиерейской санкции, назначен преосвященный Владимир (в мире Любомир Раич, окончивший Московскую [Духовную] Академию в 1907 году), епископ Мукачевско-Пряшевский. О своем решении Сербский Архиерейский Синод известил меня письменным актом от 23.IX. 1944 г. ... Таковы вкратце история и положение русской Православной церкви в Югославии, которая в настоящее время состоит из 11 церковных общин, двух монастырей (одного мужского и одного женского), 20 священнослужителей, 15 монахов, 32 монахинь и около 3 000 паствы. От имени всех духовных лиц, оставшихся и ныне пребывающих в Белграде, и от лица всех русских церковных людей, поддерживающих тесную и постоянную связь с русской церковью, - выражаю искреннюю радость по случаю славных побед русского оружия, освободивших славянские земли от наших старых поработителей-врагов и давших нам, русским людям в раcсеянии сущим, возможность обратиться непосредственно к Вам, ВАШЕ ВЫСОКОПРЕОСВЯЩЕНСТВО, с покорнейшей просьбой, исходатайствовать нам право возвращения на родину с тем, чтобы мы вошли в состав Русской Церкви, под непосредственным управлением ВАШЕГО ВЫСОКОПРЕОСВЯЩЕНСТВА и, честно работая на ниве Христовой, могли бы принести посильную пользу как церкви, так и своей родине. Испрашивая Ваших Святительских молитв, остаюсь любящим и преданным сыном своей церкви и родины, Ваш смиренный послушник Протоиерей Иоанн Сокаль»[254]. Небольшое пояснение: в состав Русского епископского совета, возглавлявшегося владыкой Владимиром, входили: о. Иоанн Сокаль (зам. председателя), о. Виталий Тарасьев, о. Владимир Мошин, Викентий Фрадынский (секретарь)[255]. Практически среди его членов уже не было ни одного русского архиерея. Письмо-обращение не осталось без ответа. В начале 1945 г. глава Русской Православной Церкви Алексий I в письме к Высокопреосвященному Иосифу (Цвийовичу), митрополиту Скоплянскому писал: «В чувстве братской о Христе любви сердечно приветствую Ваше Высокопреосвященство и полный приятнейшими воспоминаниями о Вашем пребывании у нас [делегация Сербской Православной Церкви была в гостях в России в феврале месяце - В. К.] и молитвенном общении с Вами, желаю углубить и укрепить это благодатное общение посылкой к Вашему Высокопреосвященству делегации в лице Преосвященного Епископа Кировоградского Сергия, управляющего Одесской епархии, Московских Протоиереев Стефана Маркова, Димитрия Цветкова, Проректора Богословского Института в Москве С. В. Савинского и иеромонаха Симеона, которые передадут Вам и в лице Вашем - Сербской Церкви наши чувства братской любви и сердечного сочувствия ея нуждам, а также нашего глубокого соболезнования по случаю продолжительного отсутствия Ея Главы, Святейшего Патриарха Гавриила, томящегося в фашистской неволе... Нашей делегации мною поручено иметь с Вашим Высокопреосвященством беседу по деловым вопросам, касающихся наших церковных взаимообщений и, в частности, по вопросу о переходе в наше ведение Мукачевско-Пряшевской епархии, а также тех русских приходов, которые находятся в ведении Протоиерея Сокаля»[256].

Это послание не осталось тайной для русского духовенства в Югославии и прежде всего для протоиерея Иоанна Сокаля. Уже 10 апреля 1945 г. на имя Патриарха Алексия I высылается письмо следующего содержания:

«ВАШЕ СВЯТЕЙШЕСТВО!

Русская белградская церковная община с радостью узнала, что в Белграде предполагается открытие церковного подворья Московской Патриархии. Искренне желая скорейшего осуществления этого решения, сыновне просим ВАШЕ СВЯТЕЙШЕСТВО использовать для этой цели уже существующий в Белграде наш русский городской храм и кладбищенскую часовню со всем их церковным имуществом и ризницей. Вместе с тем мы ходатайствуем принять весь русский приход белградской церковной общины в юрисдикцию Русской Церкви, чтобы наша церковная жизнь в дальнейшем могла протекать под непосредственным архипастырским руководством ВАШЕГО СВЯТЕЙШЕСТВА. Моральным основанием для нашего ходатайства служит то обстоятельство, что мы не принимали участия в общем направлении Карловацкого Синода и в его деятельности, направленной к обособлению от Московской Патриархии. И как только представилась возможность, мы и проявили свое настроение в том, что решили остаться на местах, дождаться прихода Красной Армии и ходатайствовать о воссоединении нас с Русской Церковью. К этому побуждают нас и формальные основания. Священный Архиерейский Синод Сербской Православной Церкви в своем постановлении о положении Русской Церкви от 27/14 - IX. - 1944 г. за № 1428 Зап. 166, вынес следующее решение: «... Исключительное положение русского прихода и церковной общины имеет лишь в р е м е н н о е значение, пока этот вопрос не регулируется взаимным согласием между Сербской и Русской Патриархией». Таким образом, открытием в Белграде подворья Московской Патриархии и включением нашей церковной общины в состав ее устраняется временный характер настоящего положения и заменяется прочным каноническим»[257]. 8 апреля 1945 г. в Белград прибыла делегация Московской Патриархии во главе с упоминавшимся уже епископом Кировоградским Сергием (Лариным). Делегация была принята с огромным почетом и ей, разумеется, ни в чем не отказывали. В частности, храм Святой Троицы подарил тогда и часть своего архива. Кстати, о. Иоанн Сокаль весьма боялся за богослужебные журналы прошедших лет, в которых велись регулярные записи: кто и когда служил, в каком облачении, характер проповеди и по какому поводу она была произнесена и т.д.[258] Однако все обошлось. Московские гости были приняты и на высшем правительственном уровне, включая прием у Тито. Парадные встречи, беседы., перемежались с деловыми разговорами. На обеде, устроенном русской православной церковной общиной, протоиерей Иоанн Сокаль, в частности, произнес такие слова: «На Родине нашей практически осуществляется христианство... между понятиями СССР и Святая Русь можно поставить знак равенства. I. Церковь отделена от Государства, и этим исполняется завет Христов: воздадите Кесарево Кесарю, а Божие - Богови. Деятельность Церкви и Государства в России теперь можно уподобить двум рельсам, параллельно идущим в одном направлении - вперед. 2. Уничтожена возможность обогащения одних за счет других, опять, согласно Евангелию: «трудно богатому войти в Царство Небесное». 3. Принцип обязательного и притом коллективного труда, когда один работает для всех, а все для одного - дышат заветом Апостола: «Кто не трудится, тот не ест». Таким образом Советский Союз и есть Святая Русь, осуществляющая Евангелие в жизни. Кому же мы обязаны созданием Советского Союза - Святой Руси? Кто осуществляет эту дивную гармонию жизни Государства и Церкви? Это сделал великий, гениальный Сталин. За его здоровье и благоденствие я поднимаю свою чашу»[259].

По сути это та же «политика», которая подвигала митрополита Анастасия на письмо рейхсканцлеру. Отец Владимир Родзянко 3 апреля 1945 г. писал Патриарху Алексию I следующее: «Выражая ВАШЕМУ СВЯТЕЙШЕСТВУ желание послужить Св. Церкви Русской, духовным чадом которой (наравне с Сербской Церковью) я себя считаю, я всецело предоставляю себя в распоряжение ВАШЕГО СВЯТЕЙШЕСТВА, в надежде, что моя работа, как научного церковного работника, будет полезна Матери-Церкви и Родине»[260]. Тем временем, 21 апреля 1945 г. протоиерей Иоанн Сокаль получил от епископа Сергия (Ларина) следующее извещение: «Священный Архиерейский Синод Сербской Православной Церкви своим актом от 27/14 ноября 1944 г. за № 1428/зап. 166, постановил, что Православный русский приход и церковная община в Белграде остаются в прежнем своем составе и исполняют свои функции по старому, под наблюдением Сербской Православной Церкви. Причем указано, что такое положение Русской Церковной общины имеет лишь временное значение, до согласования по этому вопросу между Сербской и Русской Патриархиями. Актом же от 13 апреля 1945 г. ... Св. Синод дает разрешение на канонический отпуск всем священникам заграничной Русской Церкви на территории Югославии, которые находились под покровительством Сербской Церкви. На основании вышеизложенного и принимая во внимание наши с ВАМИ переговоры по этому вопросу, я, по данному мне полномочию Святейшего Патриарха Московского и всея Руси АЛЕКСИЯ, принял причт и общину Св. Троицкой церкви в Белграде в каноническое и евхаристическое общение и подчинение Московской Патриархии и включил их в состав Белградской Церкви Московской Патриархии, о чем 19 и 20 апреля 1945 г. мною послан Указ и даны соответствующие распоряжения Настоятелю Белградской Св. Троицкой Церкви протоиерею Иоанну Сокалю»[261]. Указ от 19 апреля утверждал протоиерея Иоанна Сокаля настоятелем Свято- Троицкой церкви в Белграде и временно исполняющим обязанности благочинного русских приходов на территории Югославии. В нем же епископ Сергий (Ларин) писал о. Иоанну Сокалю: «Поручаю Вам принимать в общение с Московской Патриархией клириков и монашествующих т[ак] наз[ываемой] «Карловацкой группировки», через принесение покаяния, о чем составляйте акты и препровождайте в Управление делами Московской Патриархии. По всем вопросам обращайтесь за указаниями к Московской Патриархии непосредственно. По вопросам о Св. мире, Антиминсах и утверждению постановлений по бракоразводным процессам, а также по всем делам, требующим архиерейской каноническ[ой] санкции, обращайтесь в Священный Синод Сербской Церкви»[262]. 20 апреля епископ Сергий утвердил рапорт протоиерея Иоанна Сокаля о составе клира Свято-Троицкой церкви. В него входили: протоиерей Владислав Неклюдов, протоиерей Виталий Тарасьев, священник Владимир Мошин, протодиакон Александр Качинский, исполняющий обязанности псаломщика А. Д. Охотин, исполняющая обязанности псаломщика В. Н. Лучинская, приписной, вне штата, иеромонах Антоний (Бартошевич), староста церкви - Г. В. Бартошевич, секретарь благочиния - В. Ф. Фрадынский. Равным образом была включена вся церковная община при Свято-Троицкой церкви в состав Белградского подворья Московской Патриархии [263]. Была составлена подробная, хотя и небрежная с историко-церковной точки зрения, опись имущества и утвари храма. Обращает на себя внимание запись о наличии 12 комплектов архиерейских облачений. Однако в Белграде не было уже ни одного русского епископа, кто мог бы их носить.

27 апреля Владыка Сергий подписал список священнослужителей, принятых в общение с Московской Патриархией. В него, кроме уже перечисленных лиц, входили: протоиерей Сергий Ноаров, сверхштатный священник в Св. Троицкой церкви; протоиерей Виталий Лепоринский, настоятель церкви в Земуне; протоиерей Иоанн Гандурин, настоятель церкви св. царя Лазаря; протоиерей Алексий Ефремов, иеромонах Иларион (Скляр), игумен Лука, настоятель братства «Св. Креста». Епископ Сергий отмечал, что названное братство принято в евхаристическое общение «после выраженного ею раскаяния в грехе пребывания в т.[ак] наз[ываемой] «Карловацкой церкви» в расколе. "Русское Иноческое братство Святого Креста в Земуне" в конечном итоге вскоре перешло из юрисдикции Сербской Церкви в ведение Московской Патриархии264. Был принят в общение и женский Леснинский монастырь с игуменией Ниной во главе. Монахини намеревались выехать в СССР, но были определенные затруднения, в том числе в связи с их отпуском из юрисдикции Сербского Синода [265]. На весну 1946 г. в число инокинь входили: игуменья - Нина Косаковская, манатейные монахини - Есфирь Румса, Илария Голуб, Феофания Слободенюк, Никодима Головко, Горгония Ковальчук, Дорофея Мойсеюк, Капитолина Пилюта, Варвара Суханова, Анастасия Мосолова, Феодора Львова, Зосима Машкина, Савватия Машкина, Досифея Гусева, Неофита Фурса, Евсталия Лискович, Петронила Пинкевич, Севастьяна Ковальчук, Агнеса Явор, Манефа Шадук, Нектария Кудрякова, Антония Гошко(Гожко), Поликсения Левчук, Ангелина Грачева, Евгения Вишневская, Анисия Волкова, Евсевия Пятничук, Еликанида Полещук, Михаила Яковлева, Гавриила Морозюк; рясофорные монахини - Анна Худая (Худан), Елена Воробьева, Нина Граббе, Мария Чаплиц, Августа Гусаковская, Пелагея Попович, Мария Янко; послушницы - Анна Жаркова, Вера Модрах, Варвара Потемкина, Мария Ольшановская, Надежда Левицкая [266]. Состав не был постоянным. К февралю 1947 г. в списке уже отсутствовали имена Савватии Машкиной, Нектарии Кудряковой, Ангелины Грачевой, Евгении Вишневской, Анисии Волковой, Евсевии Пятничук, Еликаниды Полещук, Михаилы Яковлевой, Гавриилы Морозюк, Августы Гусаковской, Пелагеи Попович, Марии Янко, Анны Жарковой, Веры Модрах, Варвары Потемкиной, Надежды Левицкой. Но прибавлялись новые - Екатерина Кудрякова, Мария Антонюк, Тавифа Михайлова, Сидония Аниховская, Виктория Водолазова, Ксения Колобова, София Бердяева [267]. Здесь трудно судить, не имея должной информации, о причинах этого довольно резкого обновления, особенно о выбытии шестнадцати сестер. Вероятно, одни уходили в сербские монастыри, другие шли в мир, третьи тихо умирали...

Но не это главное. В стороне можно оставить и панихиду по Рузвельту, отслуженную в храме Владыкой Сергием, что вызвало удивление и даже возмущение у прихожан. Можно сказать, что суть приезда делегации - в воссоединении русских людей в Югославии с Московской Патриархией. Да, это произошло. В храме Святой Троицы был отслужен соответствующий молебен с окроплением церкви и всех прихожан святой водой [268]. Все это важно, но у делегации имелась первоочередная задача - побудить Сербскую Православную Церковь к решительному отмежеванию от «Карловацкой группировки». А этого и не получалось. Владыка Сергий по своему возвращению в Москву сообщал Г. Г. Карпову: «Епископ Емельян открыто заявил, что разрыв с эмигрантами для них тяжел, так как они в течении 26 лет помогали эмигрантскому Синоду, тем самым желая помочь всей Русской Церкви, что уведомления от Московской Патриархии о запрещении эмигрантов в священнослужении - они не получали, что как профашистов Сербский Синод судить карловчан не будет, ибо это политика, а они ведут Церковь Сербскую вне политики. ... Мне очень грустно констатировать свое бессилие в выполнении задания Московской Патриархии и Вашего. Я их не смог выполнить точно по отношению эмигрантской иерархии. Я столкнулся с организованным сопротивлением Синода Сербской Церкви в целом, при абсолютной «диктатуре» митр[ополита] Иосифа. Особа патриарха Гавриила лишь служит удобной мишенью, когда надо сослаться на отсутствие полномочий Синода и отказаться. По всем разговорам и впечатлениям митр[ополит] Иосиф - русофоб, но прикрывающийся тогой «русофильства», ибо это выгодно ему. Полагаю, что имея Югославянское правительство хорошего министра культов (вероисповеданий), как например: д-ра профессора Радована Казимировича или, лучше полковника прот. Караматиевича, можно было бы надеяться на большие успехи в деле формального разрыва с эмигрантским так наз[ываемым] «архиерейским синодом»[269]. Все это было неудивительно. Так, на слова о. Иоанна Сокаля о силе России Емельян, епископ Тимочский и Владыка Иоанн Нишский ответили, что «всякой силе есть конец» и они не хотят вмешиваться в политику. «Мы, - говорили они в беседе с о. Иоанном Сокалем, - не хотим коммунизма, мы против всего направления нынешнего правительства. Сейчас убивают сербов больше, чем убивали раньше немцы, это делают хорваты, потому что во главе хорват Тито. [В сущности, здесь речь идет о гонениях и репрессиях на православных по вероисповеданию четников, выступавших в недавней войне под флагом монархизма - В. К.] Устраняют из школ Закон Божий, отбирают у нас земли, чем же мы будем существовать. Если так продолжится дальше, то народ наш возненавидит русских больше, чем немцев, так как они поддерживают Тита [так в тексте - В. К.] и его правительство». В добавление к сему епископ Владимир сказал: «Я люблю Россию старую и ее войска, а Красная Армия это разбойники. Мы не хотим большевиков, народ наш против того, чтобы они сюда приходили»[270].

И тем не менее одно дело завершилось успехом - Белградская церковь Святой Троицы вошла под юрисдикцию Московского Патриархата. Остальные приходы переходили в состав Сербской Церкви в подчинение сербских епархиальных архиереев, как это было, например, на территории Воеводины, в Бачской епархии. Оставшееся там небольшое число русских за неимением русских священников обслуживало сербское духовенство, знающее русский язык и русское духовное пение [271].

Потекла новая церковная жизнь. Протоиерей Иоанн Сокаль, о. Владислав Неклюдов, профессор Всеволод Троицкий были в Троице-Сергиевой Лавре почетными гостями на празднестве 500-летия по случаю поставления собором русских архиереев святителя Ионы митрополитом. Уже упоминавшийся иеромонах Антоний (Бартошевич), ученик Пимена Софронова, в 1949 г. указом Патриарха Московского и всея Руси Алексия I был удостоен сана архимандрита. Московская Патриархия постепенно обретала у русских эмигрантов авторитет.

Ярким подтверждением этого могут служить письма о. Владимира Родзянко. В 1947 г. он писал Предстоятелю Русской Церкви: «Я недавно получил предложение от Англо-Православного Содружества св. Преп. Сергия Радонежского и св. муч. Албания... в Лондоне стать его духовником и настоятелем его англо-православного молитвенного дома св. Василия Вел[икого] в Лондоне и, может быть, секретарем Содружества... Я ответил Содружеству частным письмом, чтобы Господь и привел меня к ним снова, я желал бы служить у них не иначе, как в юрисдикции Вашего Святейшества. Секретарь Содружества Н. М. Зернов в частном же письме сообщал мне, что и они стоят на той же точке зрения, т. е. желают сотрудничества с Московской Патриархией, хотя и считают, что в Содружестве могут быть лица и иных русских юрисдикций... Если Ваше Святейшество полагает лучше для дела и для меня оставаться не там, где я есмь, и отклонить предложение Содружества - я приму это за выражение Божией воли. Еслии же Вашему Святейшеству угодно будет возложить на меня послушание принять это предложение - я приму его и буду просить Ваших указаний»[272]. Вопрос был деликатен, и в Москве не торопились с ответом. Сам о. Владимир в своих письмах к сестре Анне в Париж писал, что выступления иерархов зарубежной Церкви принесли немало бед православному люду в России и убыстрили смерть Св. Патриарха Тихона. Полемизируя с ней, он подчеркивал, что «Моск[овская] Патриархия своим путем вернула к церкви миллионы душ в России и спасла от растления целые церкви Балкан и восточн[ой] Европы. Это реальный факт. Что касается ссылки Вл[адыки] Анастасия на Ос. VIII, 4 [«Поставляли царей сами, без Меня, ставили князей, но без Моего ведома; из серебра своего и золота своего сделали для себя идолов; оттуда гибель». - В. К.], это только подтверждает все мною вышеизложенное: когда люди начинают действовать без Бога - получается погибель. Но если одни - в силу своего антихристианства - уже это сделали, то зачем повторять их ошиибку и во имя своих новых земных царств разбирать Церковь Божию и обрекать миллионы на духовное растление? Ведь к этому сводится вся ваша программа. Пока суть да дело, пока создается ваше проблематичное царство при помощи разных Гитлеров и Трумэнов и прольется еще море крови - пастыри разбегутся: кто за границу, кто еще куда, остальных посадят... а овцы? Останутся без окормления? И все это во имя чего? Той или иной династии?» И дальше, в связи с фразой сестры, что в Париже за Московской Патриархией пошли худшие: «Какие бы они ни были на деле там у вас в Париже, но в много миллионной массе у нас на Родине они - я верю - так же, как и древние, - лучшие»[273].

В свое время личность о. Владимира Родзянко интересовала Москву. В бумагах ГА РФ сохранился отзыв одного из тех людей, кто хорошо знал его: «Человек он способный, даровитый и идейный священник... Думаю, что его не следует выпускать из рук, а наоборот держать в одном из демократических государств для службы среди русских, но не держать вблизи американской и английской зоны, т. к. его родители постараются облегчить ему переезд на запад в Лондон и тогда враги могут использовать его в своих целях»[274]. В 1949 г. в числе клириков благочиния Московской Патриархии в Югославии числилось 17 человек: священники Иоанн Сокаль, Виталий Тарасьев, Владислав Неклюдов, Виталий Лепоринский, Алексей Крыжко, Сергий Ноаров, Александр Мирошниченко, Никон Веселовский, архимандрит Макарий (Матвеенко), протодиакон Александр Качинский, архимандрит Антоний (Бартошевич), игумен Лука (Родионов), иеромонахи Тимолай (Пастухов), Никандр (Беляков), Феофан (Шишманов), иеродиаконы Зосима (Йованович), Савва (Ранисавлевич)[275]. Сестры Хоповской монастырской общины, восстановленные в советском гражданстве, пошли под начало Московской Патриархии и были приняты в общение с Матерью-Церковью епископом Кировоградским Сергием. Причисленные к Белградскому подворью, они ждали возвращения в Советский Союз, о чем было подано соответствующее ходатайство гражданским властям [276]. По мысли Патриарха Алексия I предполагалось их поселить в Новодевичьем монастыре. В одной из бумаг Глава Русской Православной Церкви писал: «В связи с намеченным переводом Богословского института и курсов из Новодевичьего монастыря в Москве в Троице-Сергиеву Лавру, - возникает вопрос о замещении освободившихся помещений... Лучше всего было бы открыть в нем женский монастырь, потребность в котором сильно чувствуется верующими. Однако наполнить монастырь одиночками, хотя бы при наличии опытной игумении, не является желательным. Было бы лучше осуществить перевод туда уже действующего женского монастыря с авторитетной игуменьей. Таким монастырем, годным к переводу, является Леснинский монастырь в Белграде»[277].

Однако в ведомстве Г. Г. Карпова решение вопроса затягивалось, несмотря на тревожные вести из Белграда. В ноябре 1949 г. о. Иоанн Сокаль в письме к одному из иерархов (видимо к Владыке Сергию) сообщал: «Хоповско-Леснинский монастырь каждый месяц хотят выслать из Белграда, но посольство, слава Богу, отстаивает, ссылаясь на то, что они ждут переезда на Родину. Американцы, узнавши об их тяжелом положении, уже дважды предлагали перевезти их на казенный счет в Америку, обещая им все выгоды и удобства. Об этом пишут им епископы Никон и Серафим, но матушка-игуменья Нина ответила, что она принадлежит Московской юрисдикции и поэтому не может быть никакого разговора о переезде к отколовшимся от Матери-Церкви... В случае ее смерти сестры вряд ли выдержат долго такую тяжесть жизни. Уже 7 лет они живут как бы на вокзале, не уверенные, что с ними будет завтра... Думаю, что больше года они такого испытания больше не выдержат»[278]. Эти слова оказались пророческими. В 1949 г. на место умершей матушки Нины заступила монахиня Феодора. В самой Югославии после фактического разрыва отношений с СССР наступили тяжелые времена для всех тех, кто каким-либо образом был связан с Москвой. В частности, это коснулось и самой Сербской Православной Церкви. Так, уже в 1948 г. руководитель правительственной комиссии по вероисповеданиям генерал Джурич заявил Патриарху Гавриилу, что если он отважится поехать на 500-летие Русской Православной Церкви и приуроченное к этому знаменательному событию совещание глав автокефальных церквей мира, то он лишится патриаршества и права возвращения на родину. Только после интерпелляции МИД СССР Патриарх смог вылететь спецсамолетом, предоставленным советской стороной, в Россию279. Во время различных официальных встреч и конфиденциальных бесед Сербский Патриарх, касаясь Тито, «высказывал резкое недовольство проводимой им политикой в отношении Сербской Православной Церкви. По словам Патриарха Гавриила, югославским правительством арестовано до 90 человек православного духовенства. Арестованные подвергаются унижению и посылке на каторжные работы в то время, как осужденный по процессу католический епископ Степенац [Степинац - В. К.] пользуется различными привилегиями в тюрьме. Такое отношение к православному духовенству Патриарх Гавриил объясняет по своему, а именно тем, что Тито хорват, а не серб, и что во главе комиссии по вероисповеданиям стоит католик генерал Джурич, а заместителем его является мусульманин»[280].

Такое толкование было основано на исторической национальной логике. Но здесь не надо лишних слов: все мы хорошо знаем историю своей страны, чтобы понимать «строителей нового мира».

Тогда же начались гонения властей и на русских, в том числе и на инокинь. "Был изгнан в Албанию русский женский монастырь, составленный большей частью из наших Леснинских сестер, основанный матушкой Диодорой. Изгнан в полчаса без церковных книг и церковного имущества. Его участь боялась разделить матушка Феодора и решила с Божьей помощью перевезти обитель во Францию"[281]. И 31 июля тронулся поезд, увозящий насельниц в Париж. Вначале жили в приютившем их женском католическом монастыре в Сен-Клу, потом переехали в здание бывшей католической семинарии в местечке Фурке, расположенном в 17 км от столицы. В середине 60-х гг. французское правительство реквизировало усадьбу, в которой размещалась женская обитель. Новое пристанище монахини обрели в Провемоне, где и сейчас теплится русская свеча. Иной, как уже говорилось, оказалась судьба монахинь монастыря «Благовещение» под водительством игумении Диодоры (Дохторовой). В свое время - в 1924 г. - вследствие гонений румынских властей, запрещавших им не только читать русские книги, но и говорить на родном языке (хотя еще в 1919 г. румынская власть провозгласила, что будет уважать национальность и религию), они переехали в Сербию. К 1947 г. к монашеской общине принадлежали: священник Василий Августинович Кулак, Нина Митрофановна Балацкая, Гликерия Семеновна Бужак, Иулита Семеновна Гатлан, Агния Ивановна Куприянюк, Мария Стефановна Лескович, Еликанида Ивановна Липавская, Апраксия Михайловна Наливайко, Параскева Яковлевна Непомнящая, Магдалина Васильевна Офросимова, Екатерина Тимофеевна Селицкая, Мария Васильевна Синько, Надежда Никитовна Цафута, Филарета Марковна Чумакова, Уриила Стефановна Штунь, Анисия Ивановна Щемер, Макария Даниловна Якимчук [282]. Все они приняли советское гражданство и ждали возвращения на Родину. Определенную надежду им внушали слова секретаря Московской Патриархии Л. Н. Парийского, к которому они обратились в 1946 г. с просьбой о ходатайстве перед Патриархом об их приеме и покровительстве, передав соответствующее прошение. Тогда он ответил: «Будьте спокойны, вас безусловно примут, считайте, что вы уже имеете монастырь, но когда это будет, сказать сейчас не могу»[283]. Ожидание растянулось на годы. В 1950 г. уже из Албании, из монастыря св. Власия вблизи Дураццо вновь последовало слезное обращение тому же Парийскому. Там были и такие строки: «Нас изгнали из Югославии, потому что мы подданные СССР и потому, что мы не скрывали, что любим свою родину. Мы в Албании. Здесь нас очень хорошо приняли и гражданские и церковные власти, но Вы можете понять, как прискорбно не понимать языка, на котором совершается богослужение». Завершала письмо просьба о ходатайстве перед Патриархом об их приеме на родину, «где бы мы могли служить Богу, православной Церкви и народу под окрылией родной, любимой церковной иерархии»[284]. Нельзя сказать, что Алексий I бездействовал: была отослана денежная помощь в размере 10 тысяч рублей, возбуждено ходатайство о въезде инокинь в СССР и размещении в одном из женских монастырей [285]. Но решающее слово принадлежало не ему, а Совету по делам Русской Православной Церкви, без позволения которого ничего нельзя было сделать. А такового не последовало. В 1951 г. глава МИД А. А. Вышинский сухо сообщал Г. Г. Карпову, что его ведомство согласно с мнением Совета о нецелесообразности въезда монахинь и их священника на территорию СССР [286]. К сожалению, дальнейшая судьба инокинь мне неизвестна. Можно предположить, что они навечно остались на албанской земле. В Албанию высылались и священники, как например, Григорий Александрович Крыжановский, Дмитрий Северьянович Томачинский, просившие оттуда о возвращении на родину [287]. Судьбы священства были различны - кого-то ждала депортация, кого-то - тюрьма, кого-то - смерть. В 1949 г. о. Владислав Неклюдов писал Л. Н. Парийскому: «Вообще же здесь для русских вообще, а для сов[етских] граждан в особенности становится все тяжелее... Вот что здесь происходит. В связи с резолюцией Коминформбюро местные власти стали подозрительно смотреть на всех сов[етских] граждан, подозревая их в неблагонадежности и даже в шпионстве. Многих лишили службы, многих - пенсии и очень много арестованных совершенно невинных людей... 11 мая в Сараево арестован русский протоиерей, настоятель находящейся в ведении о. Иоанна Сокаля, как благочинного, русской церкви. Ему кажется пришла виза на выезд в СССР, и он, получив из посольства в Белграде вызов, пошел доставать разрешение. Теперь мы, как «иностранцы», не можем передвигаться без специальных в каждом случае разрешений. Когда он, пополняя бланк, написал, что едет по вызову посольства СССР, это вызвало неудовольствие. Вечером к нему пришли, произвели тщательный обыск, взяли пишущую машинку, радиоприемник, фотоаппарат и... всю наличность церковной кассы, а также, конечно, и его самого и посадили в узилище, где он безвестно пребывает и по сей день. Имя его - о. Алексей Крыжко... Он писал мне, что больше всего боится, что в последнюю минуту, когда придет так жадно ожидаемая им виза, его засадят и поездка сорвется. Повидимому, так оно и случилось»[288]. В итоге югославский народный суд приговорил о. Алексея за шпионскую деятельность к 11 годам заключения. Сидевший вместе с ним в тюрьме о. Владимир Родзянко в 1952 г. писал Патриарху Алексию I, что о. Алексей просил всем передать следующее: «Скажите там, что все клевета и никогда я никаким шпионом не был, а только лишь хотел быть верным своей Церкви, пастве и родине»289. И еще одна жертва раздора Сталина с Тито - священник Владислав Неклюдов. Он был арестован скорее всего летом 1949 г. по обвинению в намерении по просьбе о. Алексея просить посольство СССР ходатайствовать перед югославскими властями за невинно арестованных в Сараево. Как писал о. Иоанн Сокаль митрополиту Николаю (Ярушевичу), «эта просьба квалифицируется как шпионаж и за это подвергаются оба большой опасности»[290]. 9 декабря о. Иоанн Сокаль сообщал митрополиту Крутицкому: «В ночь с 29 на 30 ноября погиб о. Владислав. Это случилось накануне суда над ним в Сараево, куда его и переслали из белградской тюрьмы... погиб исключительно благодаря своей честности и доверчивости. Понятно, что такого человека они и не допустили до суда. Он был храбрый, мужественный и бесстрашный; беззаветно любил Родину и преданным ей остался до конца. Его совесть была чиста, и потому он не боялся смерти»[291]. (По другим данным он погиб в белградской тюрьме [292].) Солидарного мнения об о. Владиславе был и о. Владимир Родзянко. Сообщая Патриарху Алексию I о гибели своего собрата, он писал: «Известны мне обстоятельства последних минут протоиерея о. Владислава Неклюдова. Он был поставлен в такое положение, что самое его появление на суде должно было бросить тень на Мать-Церковь Русскую и дать повод для вражды к ней Церкви Сербской. Он предпочел «положить жизнь за други своя» и без колебаний это сделал. «Самоубийством» было названо то, что церковь венчает венцом мученическим, потому что это не был акт отчаяния или безверия, но наоборот - сознательная жертва за церковь, веру и истину. Самых последних минут о. Владислава никто из его тюремных товарищей лично вообще не видел»[293]. Другая судьба ждала архимандрита Антония (Бартошевича), ждавшего разрешения на въезд в СССР. Нельзя сказать, что о. Иоанн Сокаль не хлопотал за него перед Московской Патриархией: сохранились его письма к Патриарху Алексию I и митрополиту Николаю. В июле 1948 г. он писал главе Русской Церкви, что архимандрит Антоний «будучи одиноким, без всяких средств к существованию... терпеливо ждет уже 4-й год какого-либо назначения. Не получая ответа на поданные два прошения, он приходит в отчаяние и думает, что его надежда возвратиться на родину никогда не осуществится. В борьбе за существование он может уйти от нас и озлобиться, и мы лишимся хорошего инока и даровитого человека. Молодого монаха очень не хотелось бы подвергать искушению приходской жизнью. Оставить его у нас тоже не следовало бы, так как реакция сочтет его отвергнутым со стороны Москвы и сразу же будет группироваться возле него, как недовольного и обиженного. Это внесло бы расстройство в нашу приходскую жизнь. Самое подходящее для него место - это монастырь, где он мог бы организовать живописную школу, быть полезным и духовно сохраниться»[294].

В ноябре того же года о. Иоанн информировал митрополита Николая, что Синод Сербской Православной Церкви уговаривает архимандрита Антония занять должность преподавателя в Семинарии и дает ему две недели на раздумья. «Если от Вас, - подчеркивается далее в письме, - не последует никакого ответа, то он физически принужден будет согласиться на это предложение. Сербы и сейчас иронизируют над его терпением в течение стольких лет»[295]. Патриархия хранила молчание. В этой ситуации архимандрит Антоний решил вовсе покинуть Югославию, уехав в 1949 г. в Швейцарию. В произошедшем Московский Патриархат нельзя упрекнуть - право принятия решений принадлежало не ему, а прежде всего ведомству Карпова. Страну покидали многие. Небольшое примечание: если вместе с немецко-фашистскими войсками покинула страну треть русских эмигрантов, то в начале 50-х гг. из титовской Югославии выехали 4/5 из остававшихся еще русских людей. Причем 10% выбрали Восток, 90% - Запад [296].

Уехал протодьякон Александр Качинский. На чемоданах жила семья о. Иоанна Сокаля - жена Мария Софроновна, дочь Нина, сын Анатолий. 14 июля 1948 г. в письме к Патриарху Алексию I он взывал о помощи: «В Белграде все знают, что я несколько лет прошу перевода... Если я не еду, то это объясняют тем, что я сам не хочу, так как нахожу, что на родине живется плохо, хотя я другим советую, или вообще тут священники не нужны, или меня считают недостойным, что унижает меня с моральной стороны. Дети мои советские граждане и, при изменившихся политических условиях, как иностранцы, должны будут уйти со службы. Все это расстраивает нашу семейную жизнь и приводит к отчаянию... Еще раз умоляю Ваше Святейшество принять меня на любую должность и в какое угодно место, главное лишь бы в этом году»[297]. Однако соответствующие органы не спешили давать «добро». 9 декабря 1949 г. последовал уже отчаянный вопль о помощи к митрополиту Николаю. «После Владислава, - взывал о. Иоанн, - хотят погубить и меня; на днях вызывали дочь и сообщили, что нашу семью считают врагами югославского народа; это за все то доброе, которое мы оказали им, посвятивши лучшие годы нашей жизни, причем еще добавили, что нам здесь места нет. А когда мы сказали, что ждем визы, то на это представитель Мин[истерство] Внутр[енних Дел] - подполковник заявил: «Ее вы подождете в другом месте». Положение очень тревожное и посему сердечно прошу принять все возможные меры к ускорению визы»[298]. В конечном итоге это обращение возымело свое действие. Виза была получена и в начале 1950 г. о. Иоанн Сокаль с семьей прибыл на родину, получив вскоре назначение ректором в Саратовскую Духовную семинарию. В этой ситуации все заботы о храме и пастве легли на плечи о. Виталия Тарасьева, а затем его сына Василия. Он родился в 1932 г. После войны закончил Богословский факультет Белградского университета. Заботился о русских могилах на кладбищах Югославии. Как и его отец, он крестил, венчал, исповедовал и укреплял в вере. Я помню его, как вечно куда-то спешащего, озабоченного вереницей нескончаемых дел, которые при его безотказности только множились. Скончался в 1996 г. и похоронен рядом с отцом у северной стены храма Св. Троицы, своеобразным фундаментом которого стала русская земля, увезенная для памяти смертной и живой изгнанниками. Сейчас в церкви трудится уже третий представитель семьи Тарасьевых, окормляя свою православную паству. Я давно уже не был в Югославии, но отчетливо помню и храм Св. Троицы и русское кладбище с покосившимися крестами и с полустершимися от времени на них надписями, и тех русских и сербов, которые были реальными участниками недавних исторических событий, носителями православной веры, представителями славянства.

И СЕЙЧАС, КОГДА МЫ ВНОВЬ ПЕРЕЖИВАЕМ «МИНУТЫ РОКОВЫЕ», КОГДА СЛАВЯНСТВО ПРАКТИЧЕСКИ ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ НЕКУЮ АМОРФНУЮ МАССУ, ОСТАЕТСЯ НАДЕЖДА, ЧТО НАШИ ЕДИНОВЕРНЫЕ И ЕДИНОПЛЕМЕННЫЕ НАРОДЫ СУМЕЮТ, КАК УЖЕ БЫВАЛО В ИСТОРИИ, ПРЕОДОЛЕТЬ УНИФИКАЦИОННЫЕ СОБЛАЗНЫ ЦИВИЛИЗАЦИОННОГО МИРА И, ОСОЗНАВ СВОЕ РОДСТВО И ЕДИНСТВО, ВЫРАЗИТЬ СЕБЯ ИМЕННО ПРАВОСЛАВНЫМИ И СЛАВЯНСКИМИ, ЧТОБЫ НЕ ПОТЕРЯТЬ ТО, ЧТО ЦЕНОЙ БОЛЬШИХ СТРАДАНИЙ СБЕРЕГЛИ НАШИ ОТЦЫ И ДЕДЫ И УМНОЖИТЬ ДАННЫЙ БОГОМ СЛАВЯНСТВУ (КАК И ЛЮБОМУ ДРУГОМУ НАРОДУ) ТАЛАНТ.

ОГЛАВЛЕНИЕ
НАЗАД
ВПЕРЕД