Меня вывезли из России в январе 1920 г. Мой дед Михаил Владимирович Родзянко был Председателем Государственной Думы. И в тяжелое время думал только о том, как спасти Россию. Он был первым, кто предложил Государю отречься от престола в пользу сына во имя спасения самой династии и царской семьи. Однако Государь в связи с малолетством и болезнью Алексея не посчитал возможным рисковать: он отрекся и за себя и за сына, что было незаконно. Узнав о случившемся от Гучкова и Шульгина, мой дед побелел, как стена, и расплакался, сказав только: «Теперь все кончено». Я помню его в Югославии, как он молча сидел в своем кабинете за письменным столом и смотрел на фотопортрет Государя Николая II, которого любил. Когда я был в Александровском дворце в Царском Селе, я встретил там тамошнего куратора музея Кучумова. Он мне рассказал, что после войны, вернувшись в Царское Село, нашел в столе Государя - в одном из ящиков - 17 докладов моего дееда. Все они были датированы 1917 годом. В них освещалось все то, что тогда происходило в Петербурге. Об этих докладах нигде не было ничего известно. Кучумов их все прочел и рассказал мне, что, когда он читал эти доклады, то поражался языку этих писем и отношению к Государю - верноподданному, трогательному, любящему. Никогда ничего подобного он не читал. И в то же время тон этих писем был очень принципиален: «Государь, Вам нельзя идти на фронт. Вы нужны в столице. Ваш отъезд не будет понят людьми. Вы не можете как правитель страны быть в положении, которое может привести к ошибкам - царь не ошибается».

Кучумов отвез эти письма в Исторический музей в Москву. Я смог найти только часть писем. Остальные буду разыскивать. Потом мой дед сумел перебраться через линию фронта и объявиться в штабе Белой армии, где заявил себя сторонником Белого движения и Государя. Многие люди тогда относились к нему холодно, считая, что он ошибся в вопросе с Государем. Я помню, мы были в Новороссийске, когда родители сказали, что надо уезжать, что эвакуация будет только на два месяца. Тогда и в голову не приходило, что это будут не два месяца! Надо ехать, говорили старшие, мы только мешаем здесь. Дядя Николай сказал, что поедет в Париж. И уехал туда. А мой дед сказал: «Нет, я поеду в мою Сербию». Почему так? Потому, как он сам рассказывал, в 1914 г. в Петербург на курьерском поезде прибыл премьер-министр Сербии Никола Пашич. Он прямо отправился на Фурштадскую, 20, где жил мой дед, и объявил там, что православную Сербию австрийцы раздавят. Тут дед сразу отправился в Царское Село к Государю, но тому уже не нужно было ничего доказывать: он принял решение о защите Сербии. Так началась первая мировая война. В стране царил патриотический подъем. Никому в голову не приходила мысль о том, чем закончится война, начатая в защиту Сербии. Вот поэтому дед и говорил - «моя Сербия», он защищал Сербию тогда вместе со всем народом. Тогда, по неофициальным сведениям, Великая княжна Татьяна Николаевна должна была быть объявлена невестой наследника сербского престола князя Александра. Он был воспитанник Пажеского корпуса, говорил по русски как русский, любил Россию. После семейного совета направились в церковь в Анапе. Это был мой первый храм. Построенный в греческом стиле, он и сейчас цел. Взрослые опустились на колени, как бы превратились в детей - плакали. Люди прощались с Родиной. Кстати, вы знаете, что Владыку Антония «умыкнули». Его пригласили на корабль, сказав, что нужно его освятить. Владыка прибыл. Совершался молебен. И вдруг Владыка видит, что пароход плывет. Вопрос: «Куда плывете?» - «В Константинополь. Только на два месяца. Если бы остались, то вас бы убили». Владыка, надо сказать, не хотел уезжать. Он хотел остаться с паствой. Мы тоже уезжали на два месяца. Пароход. Трюм. По 4-5 семей в отсеке.

Потом были Салоники. Карантин. Душ. Чистка. Мытье. Затем нас посадили на подводу, запряженную волами, и повезли в Югославию. Остановились в курортном местечке Враньска Баня, где нас приютил сербский священник. Тут я понял, что значит - ад, а что - рай. Все, что было до этого, - ад, а сейчас - рай. Приняли очень приветливо, по-родственному. С этого началась наша сербская жизнь. И в том, что первым человеком, которого я встретил в Сербии, был священник, можно усмотреть Божий Промысел. Потом было Панчево с его русским госпиталем, где работал замечательный русский врач Левицкий... Потом переехали к моему отцу, которому дали работу по специальности. В отличие от деда - политического деятеля, его брата - генерала, участника японской войны, отец пошел не по военной части, как большинство наших предков, и не по политической, как его отец. Он сказал: «Хочу быть с крестьянами». Надо сказать, что они очень любили моего отца. У нас с ними была одна большая семья - община. И вот моему отцу предложили в Воеводине, в Банате, в хозяйствование венгерское имение, чей хозяин сбежал, а само оно было передано на время государству. Мы пробыли там в с. Беодра девять лет. Это были счастливые, хорошие годы в моей жизни. Потом вернулся бывший владелец - граф Карачони, которому государство вернуло его собственность. Потом была Русско-Сербская гимназия в Белграде. Сербы сделали все, чтобы мы узнали их страну и в то же время остались русскими. Для меня Сербия стала родной страной. Как часть России. Вокруг митрополита Антония собрались Н. Рклицкий, П. С. Лопухин, Г. П. Граббе. Все это окружение все еще мыслило в стиле и духе Св. Синода петербургского периода, забыв, что надо иначе. Синодалы утверждали: «Мы центр, все должны нас слушать». И что получилось. В 1926 г. митрополиты Евлогий и Платон демонстративно покинули Архиерейский Собор, сказав, что они не хотят, чтобы ими руководили те, которые, сидя в Сремских Карловцах, не знают обстановки на местах, не знают, что творится в Америке, в Западной Европе. И получалось неканонически: епископы без епархий, с потерявшими смысл титулами, размещенные по фрушкогорским монастырям, составляли Синод и управляли правящими епископами в Европе и Америке. В этих условиях Сербская Церковь помогла Русской, разместив священников по своим приходам. Полное общение и никаких раздоров, расколов. Отец Иоанн (Максимович) после пострижения в монахи преподавал Закон Божий в сербской гимназии в Великой Кикинде, потом трудился в семинарии в Битоли. Знавшие его рассказывали, какой он скромный, смиренный, простой. Однажды как-то его закрыли в уборной на целую ночь. И он там спокойно просидел: не кричал, не стучал. Потом его выпустили. А он улыбается своей сияющей улыбкой. Спрашивают его: «Что вы там делали целую ночь?» - «За вас, дураков, молился!» И вот однажды в церкви я встретил о. Иоанна, который меня наставил на Путь. Он же меня познакомил с Владыкой Антонием на собрании в честь 80-летия императрицы Марии Феодоровны, произошедшем незадолго до ее кончины. Потом был концерт, где исполняли отрывки из оперы «Жизнь за царя». Во время концерта о. Иоанн сказал мне: «Вот, на такие концерты ходить можно». Там же и произошла встреча с Владыкой Антонием, который узнав мою фамилию, сказал, что Храповицкие и Родзянко - родственники и он будет считать меня своим племянником. Посадил к себе в машину и повез к себе. Я стал бывать у митрополита Антония запросто. Отец Иоанн - заложил фундамент, а митрополит Антоний - построил мою личность. Главное в митрополите Антонии было его богословие и внутренняя духовная направленность на иной мир. Это самое главное и самое основное. Он был сторонником «каппадокийского богословия», восприняв его как свое собственное, особенно учение Василия Великого о том, как первородный грех рассек на множество частей человеческую природу, все человечество. Все мы стали индивидуальностями, говорил митрополит Антоний, и забыли себя как личность, утратив образ Св. Троицы ...Есть лица, для которых на английском языке есть характерное слово - controversal. О них существуют прямо противоположные мнения. П. С. Лопухин был, конечно, таким. Это был удивительно интересный человек, который не принадлежал к духовному сословию, был не из «кутейников». Родился в дворянской семье, бывшей в родстве с самим Петром Великим, чья первая жена была Лопухина. Петр Сергеевич придерживался определенной точки зрения на мир, имел свое мироощущение, свою позицию на вопросы церковно-догматического характера. В то же самое время это был добрый, хороший человек. Я его близко знал, знал его семью, был дружен с его дочерьми. Но берегись, если кто-нибудь не сходится с ним во мнениях. Поэтому у него были оппоненты, которые не ходили в Св. Серафимовский кружок, были - «не наши». Таких, как он, людей оппоненты называли «нашими новыми староверами», старообрядцами заграничного происхождения. И митрополит Антоний, и митрополит Анастасий, и П. С. Лопухин и его сторонники считали: «Мы - Зарубежная Церковь, часть Русской Церкви, которая сейчас больна, но придет время, когда мы все соединимся вместе на общий Собор и уладим все наши вопросы». Но время шло. Пришел Гитлер, который по политическим мотивам построил большой собор в Берлине, и Владыка Анастасий на это откликнулся благодарственным письмом. Тогда он еще не понимал Гитлера и наперед не мог знать действий последнего. Но когда события стали разворачиваться, Владыке Анастасию пришлось вытерпеть немало упреков. Владыку Анастасия я очень любил и почитал. Это был очень глубокий и хороший монах. То, что он написал понятно для того момента. Митрополит Сергий со своей Декларацией 1927 года и митрополит Анастасий со своим письмом - они одинаковы, хотя находились на разных сторонах. И тот и другой - святители Божии. Они оба были поставлены в жесткие условия и ничего не могли сделать. Политика. Политика и Византийская империя, и 1054 год - политика, униатство - политика. А духовенство в Югославии на письмо Владыки Анастасия не обратило внимания. Поняли, что это было нужно. Митрополит Анастасий меня рукополагал, и я благодарен ему на всю жизнь. Вспомним сегодняшнего митрополита Виталия. В одном из своих посланий он сказал, что Русской Церкви нет, а есть переодетые чекисты. Это уже не Церковь. Все контролирует КГБ.. И он наговорил такого, что один из священников выступил против него с публичным письмом. Собрался Архиерейский Собор, где ожидался большой раскол между митрополитом Виталием с его приспешниками и большинством архиереев, которые не разделяли их мнения... В результате оставили в покое митрополита Виталия, не споря с ним. Это типичная для Св. Серафимовского братства ситуация. ...В последнее время П. С. Лопухин приблизился к Владыке Иоанну, фактически стал его личным секретарем.

Владыка Иоанн говорил , что если ему «кто-нибудь докажет, что клятвопреступление не грех, тогда, может быть, я не вернусь в Зарубежную Церковь, но я давал присягу на верность митрополиту Антонию». И в ответ на мои слова: «Владыка, я не могу бросать камнями в Русскую Церковь», он сказал: «Господь с тобою, я сам на каждой проскомидии поминаю Патриарха Алексия. Он там делает все, что может, я здесь делаю все, что могу. Я не кричу. Я просто молюсь. У нас не юрисдикция над евхаристией, а евхаристия над юрисдикцией». Этим и отличается Православная Церковь от католической. Потом, уже когда я оказался в Англии, много лет пробыв священником в Сербской Церкви, я встретился случайно с другим - сербским - святым - Владыкой Николаем (Велимировичем). Я пришел в церковь и стоял в рясе вместе с народом. Он заметил меня. Позвал. Узнал, кто я. Мы поговорили. Потом сказал: «Вот здесь не хватает священника в этом храме, который я освятил. Будешь служить вторым священником». - «Но у меня ни паспорта, ни визы». - «Я все устрою». И обращается к настоятелю: «Вот тебе второй священник». И все. Отец Иоанн страшно обрадовался, когда узнал: «Вот это самое лучшее. Будь нейтральным во всех этих юрисдикциях. Продолжай с сербами. У них никаких расколов нет».

...Моя мать взяла своих пять детей да ночные для них горшки и... никаких бриллиантов. В Белграде не было богачей, чтобы можно было выстроить большую церковь. И было бы неприлично строить что-нибудь большое рядом с маленькой церковью св. Марка. Поэтому построили храм того же уровня. Никто еще тогда не знал, что у Сербской Церкви был план построить огромный собор св. Марка, который стоит и сейчас. Но, фактически, эта маленькая церковь была центром всей Русской Зарубежной Церкви, главным собором до 1926 г. В 1925 г., тогда мне было 10 лет, мой отец попросил о. Петра Беловидова взять меня алтарником. Я тогда не понимал ничего. Пришел по Промыслу Божьему. Гимназию я окончил в 1933 г. Уже до этого я встречался с о. Иоанном (Максимовичем) и с третьего класса был твердо убежден, что пойду по его пути. Он мне открыл иной мир в себе самом. Я помню, как мы шли по Белграду и, почувствовав горячую любовь к нему, я подпрыгнул, поцеловал его в плечо и убежал. Были моменты, когда я думал: «Он монах и я буду монахом». Я даже ездил в Мильков монастырь, где его постригали. Там провел все лето. Но потом я встретился со своей будущей женой, и мне стало ясно, что никакого монаха из меня не выйдет. (Хотя в детстве я однажды ушел далеко в чащу и дал обет, что стану монахом.) Мою жену - эту удивительную женщину - звали Марией Васильевной Колюбаевой. Она была дочь священника - о. Василия, служившего на приходе в с. Борзенкове, неподалеку от Курска. Его Белая армия взяла с собой как священника, а семья осталась. После этого он очутился в Югославии. После войны там не хватало священников, и он получил назначение на сербский приход в село Лютовница «Разбиено село», так как деревня была разбита на хутора. И не было иного способа объезжать прихожан, как на лошади. До войны он был здоровым, крепким юношей и лошади у него были. Одна из них даже ему оставила на носу отметину. У него не было никаких контактов с Россией. Он не знал, что с его семьей, где она, как она? И вот однажды к нему пришел один бывший солдат Белой армии и попросил благословить вернуться на Родину. Вначале о. Василий сказал: «Ты с ума сошел, там же тебя убьют сразу». А в ответ: «Нет, я так не могу. Жить тянет на Родине». Несколько часов они разговаривали. Потом о. Василий сказал: «Я даю тебе благословение - иди. Только окажи услугу...» - и рассказзал все о своих, о семье. Прошло некоторое время. Жила семья о. Василия недалеко от Казанского собора. Дочь Мария ходила в церковь. Она была очень музыкальна. Становилась всегда около хора и подпевала ему. Регент заметил и выучил ее. Когда пришел солдат к семье о. Василия и сказал, что тот жив, то ему вначале не поверили, говоря, что имеются точные сведения о его гибели на фронте. «Да нет, - отвечал солдат, - он не погиб, я с ним разговаривал» - «Нет, люди сказали, что видели его мертвым». Он описал его, сказав, что на носу у него отметина. Тогда поверила. В то время прямые контакты с Югославией были невозможны - центр монархизма. Как ни парадоксально, помогла Крупская - жена Ленина. После его смерти с ней что-то произошло: начала помогать, особенно женщинам - вдовам, матерям одиноким. Члены семьи о. Василия заявили, что у них в Германии есть родственница и при помощи комитета Крупской они попали в список лиц на выезд из России. Семья выехала вначале в Германию, а затем в Загребе, где ее встречал отец. Сыновья о. Василия пошли в кадетский корпус, а дочери - в Девичий институт... И вот в церкви я и услышал замечательный женский голос, не зная, что это голос моей будущей жены. Она была прекрасным регентом и могла петь в диапазоне от сопрано до глубокого альта. Во время студенческой поездки по фрушкогорским монастырям я и познакомился со своей Маней, и, когда вернулся домой, я записал в дневнике: «Неужели опять влюбился?!» И поехал к Владыке Антонию на исповедь. Сказал: «Я нарушил обет». - Владыка: «Какой обет и где ты его дал?» - «Стать монахом. В кустах». - «В каких-таких кустах? А сколько тебе было лет?» - «Двенадцать». - «Ну, это детское. А что случилось?» - «Вот познакомился с девушкой. Она мне нравится. Значит я не буду монахом». - «Ну и не надо становиться, раз так. Как ее зовут?» - «Мария». - «Господи, благослови Владимира и Марию». Когда я поехал к родственникам в Париж, я неожиданно для себя узнал, что мои сестры принадлежат к евлогианской церкви. Это было уже после 1926 г., когда с Архиерейского Собора ушли митрополиты Платон и Евлогий, сказав: «Вы нам не указ». Владыка Антоний видел Церковь в идеале, а люди, которые от нас уехали, не почувствовали, что мы должны быть вместе. У них, евлогианцев, был совсем другой подход. Вернувшись из Парижа, я рассказал о своих впечатлениях Владыке Антонию. Он начал плакать. Я сказал, что надо что-то делать, надо встретиться с митрополитом Евлогием. И Владыка написал письмо и попросил меня отвезти его митрополиту Евлогию. Я отвез, и с этого началось примирение. Дело кончилось тем, что митрополит Евлогий приехал в Сремские Карловцы. Все надеялись на примирение. И тогда Владыка Антоний взял епитрахиль и прочитал разрешительную молитву над митрополитом Евлогием, потому что Собор запретил его в священнослужении. Потом снял с себя епитрахиль, надел ее на Евлогия, сказав: «Теперь вы прочтите надо мной». После этого все ожидали совместного богослужения в Свято-Троицкой церкви. Но тут граф Граббе, Петр Сергеевич Лопухин и целый ряд «очень праведных людей» сказали: «Нет, так нельзя. Надо согласие Архиерейского Собора. Это личное их примирение, а здесь - вопрос принципа», т. е. принципа соборности. Но не учли того, что Собор состоит из архиереев, которые уже не являются правящими, находятся на покое. Как они могут налагать запрещение? А Владыка Антоний был к этому времени очень слаб. Жил в своем идеале - Церковь едина. Он-то остался на высоте. Но вот люди вокруг него создали в результате Зарубежную Церковь, которую мы сейчас имеем. Недавний Собор, не споря с Виталием, оставил его в покое, решив: «Мы обязаны руководить нашей паствой», которая находится во всех концах мира и не думать ни о чем другом, ни о каких-либо диалогах ни с кем, ничего, просто руководить ею, чтобы она имела все-таки хоть какую-то цель, какое-то руководство. И фактически был отложен диалог с Церковью в России, к чему был призыв. Мое мнение: они не могут не вернуться в лоно Русской Церкви, иначе навсегда останутся отщепенцами. Среди них много таких людей, которые помнят, что они часть Русской Церкви и должны рано или поздно слиться с нею. Возвращаясь к истории с примирением, надо сказать, что им очень заинтересовался Патриарх Варнава. Он у меня все подробно узнал и полностью встал на мою сторону. Он пришел на Собор и сказал: «Я буду говорить не только от себя, но и от имени короля Александра. Если вы сейчас не снимете запрещения со всех тех, кого вы запретили в других странах, и не восстановите полное евхаристическое общение, то, к сожалению, король считает, что он не может вам больше продолжать оказывать гостеприимство».

Владыки поняли угрозу. И быстро сняли запрещение. Результатом этого было то, что во время войны абсолютно всюду можно было в очень трудных военных условиях всем общаться и быть вместе. И снятие прещения нигде потом не было нарушено. Во время войны мы могли молиться и служить вместе. Так, в Будапеште в евлогианской церкви я служил литургию вместе с возглавителем Берлинской зарубежной епархии архиепископом Серафимом (Ляде)... Когда мне стало ясно, что я очень люблю Маню, я сделал ей предложение. Она мне ответила: «Я не могу стать вашей женой». - «Почему?» - «Я не могу стать матушкой». - «Почему?» - «Я знаю жизнь своей матери и просто не могу». - «Ну хорошо, мы можем не спешить с этим, я обещаю, что никогда не стану священником, если вы сами не дадите согласия». Любовь в конце концов победила. Мы венчались в Белградской церкви в 1937 г. Я благополучно закончил богословский факультет. Мне представилась возможность поехать в богословский колледж при Лондонском университете с предоставлением двухгодичной стипендии. Одновременно из Лондона от моей тети Кати Голицыной (правнучки Николая I) пришла просьба найти ей девушку, которая могла бы управлять ее хозяйством. Я в этом увидел Промысел Божий. И посоветовавшись друг с другом и с нашей покровительницей Марьей Алексеевной (она была начальницей Девичьего института, в котором моя жена когда-то училась, не оставляла нас своим вниманием и в Белграде) мы уехали в Лондон. Я получал стипендию и писал диссертацию... Я думал стать богословом, не становясь священником. В конце концов два года прошли. При помощи Николая Михайловича Зернова мне продлили стипендию. Вернее, заключили со мною контракт на чтение лекций о православии в богословских колледжах. После этого меня сразу послали в Корнуэлл, куда я уехал с женой и маленьким сыном, его крестной матерью стала тетя Катя. Крестным отцом - Владыка Нестор из Харбина, с которым я близко познакомился в Белграде, вернувшись из Парижа. Он очень поддерживал меня в моей «примирительной поездке в Париж». Приехали в Корнуэлл. Это был 1939 г. Мой контракт начинался с 1 сентября. А в нем было указано, что в случае войны этот контракт теряет всякую силу. И 3 сентября состоялась моя первая и последняя лекция: в этот день лорд Галифакс объявил войну Германии. И мгновенно все находившиеся на территории Англии иностранцы, включая и нас, были закреплены там, где они находились. Мы никуда не смели двинуться, никуда уехать - пока власти не разберутся. И шесть месяцев, вместо того чтобы читать лекции студентам, доил коров на ферме, таскал репу и т. д. Через 6 месяцев запрет сняли. Был полный осмотр наших вещей, документов. Был допрос, во время которого мне показывали фото и спрашивали: «Вы знаете, кто это такой?» - «Великий князь Владимир Кириллович». - «Как вы к нему относитесь?» - «Очень хорошо. Он сын великого князя Кирилла Владимировича, который объявил себя императором. Вопрос, конечно, спорный, но тем не менее». - «Это значит, вы за него или против него?» - «Я не против. Почему я буду против. Я не знаю, чем это кончится, но во всяком случае я не против восстановления России как монархии, если это возможно». На этом сразу весь допрос кончился.

Из Англии мы ехали вдоль линии Мажино. Потом был Париж, Италия и - Югославия. Надо сказать, что 1940 г. был счастливым периодом для нашей семейной жизни. Мы были в родном доме с любимым сыном. Я поехал к сербскому епископу Новосадскому Иринею (Чиричу), с которым меня познакомил князь Гагарин. Владыка назначил меня преподавать Закон Божий в светских учебных заведениях г. Новый Сад. Так священником я не стал и думал, что все так и будет дальше. Потом по благословению Владыки мы устроили школьный домовый храм. Кому служить? Так я и стал священником, и жена моя согласилась. А тем временем началась война против Югославии. 25 марта / 7 апреля, на Благовещенье, было назначено освящение церкви. А в городе стрельба. Что же делать? Жена говорит, что надо служить. Шли под пулеметным огнем. Нас не задела ни одна пуля. Пришли. Храм пустой. Маня говорит: «Хочу исповедоваться и причаститься». Это была первая исповедь у меня, как священника. Потом в храм входит католический священник и говорит: «Если вы не вынесете весь ваш «мусор», я все это выброшу на помойку!» Что делать? Собрали всю церковную утварь, все, что можно. А ведь эта церковь была православной, но у католического священника было право силы. Была война. И я понял, что в таких условиях у нас нет никаких прав. Они в тот момент были победители. Пошел к Владыке, спрашиваю, что делать? Мы - четыре семьи - четыре дня сидели в подвале среди близких нам русских людей, пережидая бомбежку. Владыка меня спрашивает: «А мне что делать? У меня 80 священников и в кассе 8 тысяч динаров», т. е. никаких средств. «Сейчас, - говорит Владыка, - приходится к народу обращаться. Вот у тебя тут много русских. Вот и обслуживай их». Конечно, в городе был батюшка, но он не служил - был смертельно болен [Вероятно речь идет о священнике Сергии Самсониевском - В. К.]. Стал обслуживать русских. Так продолжалось все лето. Но и тут появились проблемы. Немцы начали организовывать Русский охранный корпус, и так получилось, что де-факто я бы стал их военным священником. А я чувствовал, что это не мое место. Я опять к Владыке. В конце концов я получил приход в с. Станишиче Осенью 1944 г. я получил письмо от матери. Она сообщила, что они собираются уезжать. Просят принять решение. За мной приехал один русский эмигрант. Десять дней ждали все прихожане: уеду или нет. Но я не наемник, а пастырь. Остался со своей паствой. А с ожидавшей меня подводой увез с собой единственного русского в моем приходе эмигранта. Потом я от него получил письмо с благодарностью. И вот приближается Красная армия. Пришли ко мне мои сербы и сказали, чтобы я был их защитником, как в старые времена, когда священник стоял на защите народа. Пошел в рясе к немецким военным. Сказал, что моя главная забота состоит в том, чтобы был порядок. Советские войска были уже близко. Немецкий подполковник ответил, что спокойствие им тоже необходимо. Вроде договорились. А тут я узнал от крестьян, что в соседней деревне двое советских разведчиков сидят и беседуют с о. Василием... Тогда я пошел к местным немцам, которые оставались в сельсовете после ухода из деревни военных немцев и сказал, что не могу им ничего гарантировать. Предложил сдать все ключи и оружие. Только в этом случае я обещал сделать все, что в моих силах. Они все сдали. Тогда я сказал своим сербам: «Теперь держите полный порядок»... Возвращаемся вместе с местным учителем из соседнего села, куда я ездил для встречи с о. Василием, чтобы обсудить положение. Подъезжаем к селу. Колокольный звон. Все светло. Нет никакого затемнения. Позже узнал, что немецкие окопались примерно на расстоянии половины километра от села, но когда увидели свет - я не знаю, что они подумали - они улепетнули и освободили весь фронт, уйдя Бог знает куда, к Срему и дальше. (И когда русские пришли, они спрашивали, в чем же дело. А им отвечали, что это поп немца выгнал.) В 4 часа утра появился молодой партизан и сказал мне: «Товарищ поп, мы извещены, что вы освободили Станишич». - «Да, это так». - «Держите все в порядке, а потом присоединитесь к нам». Но все-таки два или три человека у нас пострадали. В других деревнях было жертв гораздо больше. Потом пришла Красная армия. Было воскресенье. Я служил литургию: храм набит так, как никогда. Наш хор поет. Тут приходят и говорят мне, что приехали двое русских и зовут меня. Я сказал, что не могу, служу литургию. Они опять попросили прибыть очень быстро и по важному делу. Я опять отказался - литургия важнее. Тогда просят, чтобы пришла моя жена как переводчица. Она пошла, а за ней посыпался весь хор, потом - прихожане. В церкви осталась одна треть. Я подумал, вот теперь ясно, что одна треть будет верной. Потом так и оказалось. Пошел после литургии туда, куда меня звали. Сидят. В форме. В погонах. «Мы очень уважаем священников. Священники зла не проповедуют», - сразу сказал один офицер. Поговорили немного. Потом тот же офицер говорит: «Александр Невский сказал, что мы никого не трогаем, но «взявший меч от меча и погибнет». Я говорю, что это не только Александр Невский сказал, а сам Христос. Потом я предложил ему зайти ко мне. Он: «Вы знаете, нам надо торопиться». Я: «Да у вас есть время, есть». И пробыл у меня пять часов. Говорит: «Вы знаете, у нас большие перемены. У нас открываются церкви, старые храмы, службы идут. Россия пробуждается». Долго мы беседовали. Потом, когда уходил, назвал свою фамилию: «Орлов, из тех самых!» Поведение красноармейцев было разное. Были люди среди них церковные, верующие. Приходили ко мне на исповедь. Причащались. Были и другие. Прибегали сербы за помощью, просили вмешаться. В основном из-за женщин. Я входил в дом, с крестом: «Как вам не стыдно, что вы тут делаете!? Приказ товарища Сталина не слышали, что в Югославии так нельзя!» Хотя, конечно, могли и убить, но во всех случаях начинали дрожать. Другого способа не было. Во мне наверное заговорила кровь моих военных предков. Другой случай. В одном доме - пьяный. Я говорю: «Как вам не стыдно! Вы же Красная армия». А он: «А мы не Красная армия. Мы другие». - «А кто же вы такие?» Показывает удостоверение НКВД. Говорю: «Но вы же должны показывать пример!» - «Арестовать!» - слышу. Но не меня, а его. ...Тогда у нас в крае было много немцев, у которых родственники были за границей. И ко мне в 1948 г. обратились с просьбой помочь организовать Красный Крест. Обстановка была такая, что я согласился. И мне удалось помочь целому ряду немцев, мадьяр, переправив их за границу через Красный Крест с помощью английского поверенного в делах, русского происхождения, не забывшего русский язык, - Стенбок-Фермора, с которым я поддерживал тесную связь. Но потом в один прекрасный день мне предъявили обвинение в сотрудничестве с империалистами. На суде я отвечал, что помогал людям через Красный Крест и не знаю никаких империалистов. Им нечего было сказать, и они отпустили меня. Это первый раз. На политике они не могли меня поймать. Я политикой не занимался.

А в 1949 г. появились сообщения в газетах о том, что повсюду в Югославии на окнах проявились какие-то очертания святых. И как-то я приезжаю в деревню, а мне говорят, что на окне дома секретаря компартии появилось изображение святых. А дочка его работает в сельсовете секретарем. Я говорю - принесите стекло. Приносит жена секретаря. Вижу: стоят евангелист Марк и евангелист Матфей. Вверху - треугольник со «всевидящим оком». Внизу - церковь. Символ потрясающий. «Когда это появилось?» - спрашиваю. - «Да, вот теперь, два дня назад». - «А раньше?» - «Ничего. Было мутное стекло». - «Ты правду говоришь?» - «Да что же. Я муху вижу. Я же 18 лет в этом доме стекла мою!» Явное обновление иконы. Спрашиваю дальше: «Откуда это стекло появилось вообще?» - «А это было еще во время первой мировой войны. У нас стекло разбилось, а тогда его нельзя было достать, и наш дед покойник пошел и нашел на чердаке это стекло - оно было мутное. И он вставил». Явное обновление иконы, которая попала из какого-то православного храма. Вечером приходит один из главных застрельщиков - местных коммунистов. «Где это стекло? Дайте его сюда!» Дал. Он взял и об пол.

Потом приехал следователь, чтобы меня арестовывать. Признался, что он бывший семинарист. С Церковью разошелся. Стал строить новый мир. Он мне сказал: «Вы можете сейчас себя освободить, если вот здесь сейчас мне скажете, что никогда не будете делать того, что сейчас делаете. Мы видим, что вы делаете на приходе. Мы видим, что вы имеете большое влияние на этих людей здесь. Обещайте, что ваша деятельность не будет выходить за стены храма, что вы будете помогать во всем нашему строительству». - «Я лояльный гражданин этой страны и никогда ничего не делал против нее. Но ничего не буду делать того, что против Бога». - «Ну, вы тогда сами подписали себе приговор». Потом был суд. Вызвали целый ряд людей. И дали мне восемь лет за «превышение дозволенной религиозной пропаганды». Я просидел только два года. Почему? Тито поссорился со Сталиным. Сталин упрекнул Тито за то, что он преследует русских эмигрантов. Тогда Тито ответил, что это все белогвардейцы. Он их сейчас выпускает и Сталин сейчас может взять их, если захочет. И вот я еду в поезде с женой и сыном, которые приехали в Сремскую Митровицу, где находилась главная тюрьма, в которой я лепил с напарником 700 глиняных черепиц в день. Такая была там у меня работа.

Вдруг в наш вагон, глазам своим не верю, входит начальник тюрьмы и его помощник - в штатском. Я знакомлю их со своей женой, не говоря, кто они. Очень вежливо ведут себя. Совсем не так, как в тюрьме. «Мы слышали, что у вас родители в Париже? Почему бы вам туда не поехать?» - спрашивают. - «Да как же я поеду? У меня ни паспорта, ни визы». - «А мы вам все устроим», - говорят. И вот я с семьей, со всем скарбом приезжаем в Париж. Встречают родители. Первое, что говорят: «Тебе сюрприз». - «Какой?» - «Владыка Иоанн приехал из Шанхая. Здесь сейчас, у нас. Приглашает тебя с семьей жить с ним». А я думал, что уже никогда в жизни не увижу ни его, ни родителей...

ОГЛАВЛЕНИЕ
НАЗАД
ВПЕРЕД